На я.ру был клуб. Поэтому так:

У клуба две задачи!

Первая —  собрать по возможности, как можно больше ссылок на материалы освещающие нашу историю, пример — виртуальный музей.


Вторая —  понять, что может сделать человек для сохранения культурной преемственности, и как человек остаётся ЧЕЛОВЕКОМ.


Ссылки для работы:
Map Первоисточники, архивные документы, мемуары, исследования, проза и поэзия, биографические работы, пропагандистские материалы, статьи, книги по истории техники и оружия, уставы и наставления и др.БИБЛИОТЕКАРЬ.РУ: электронная библиотека. Книги по истории, религии, культуре, искусству
Diafilms.com - фильмоскоп и диафильмы студии Диафильм, диапроектор и простыня на стенке, диафильмы детские и образовательные, русские сказки.Постепенно у меня накопился запас отсканированного нотного материала, пользоваться которым в одиночку представляется мне просто кощунством - слишком многим он может пригодиться. Так появилась идея создать онлайновый нотный архив.Военный альбом — цифровой архив фотографий Второй мировой войны (1939—1945).Вестник архивиста
Главное архивное управление Московской областиРоссийский государственный архив литературы и искусстваСервис поиска изображений в интернете.Лучшее из прошлогоСеверный флот в Великой Отечественной войне. РОБЕРТ ДИАМЕНТ. Фотоархив
Виртуальная Ретро ФонотекаВ электронном фотокаталоге РГАКФД представлены описания и изображения более 120 000 фотодокументов негативного фонда архива, более 20 фотоальбомов, включающих более 2000 документов позитивного фонда. Это более 10% фотофонда РГАКФД.Сайт "Победа. 1941-1945" - каталог архивных фотодокументов о Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.Подвиг Народа
Победа 1945democrator.ruГлобальная платформа для ваших кампанийНаше время такое - живем от борьбы до борьбы...

Если у вас есть фотографии воевавшего дедушки или бабушки, других родственников, опубликуйте их. Напишите, что вы знаете о их судьбе, как воевали, где воевали, вернулись ли. Что вообще помните о них. В нынешнее время всеобщего преклонения перед «западными ценностями» мы должны сохранить память о тех кто завоевал эту Победу. Память о тех кто смог выстоять в самой кровавой войне человечества. Мы должны помнить тех кто ценой своих жизней обеспечил нам, нашим детям и нашим внукам мирное время. Если бы они дрогнули, если бы они отступили - не было бы сейчас ни России ни нас с вами. Этот сайт для тех, кто занимается генеалогией
Все ссылки




ФОТОАРХИВ клуба.
НАРОДНЫЙ ФОТОАРХИВ
Все вопросы можно задать ЗДЕСЬ

Стереомагнитофон "Ростов" впервые запел голосом запрещенного эмигранта Бориса Рубашкина.

Стереомагнитофон "Ростов" впервые запел голосом запрещенного эмигранта Бориса Рубашкина.



Как Ростов-на-Дону начал производить стереомагнитофоны своего имени, и почему он прекратил это делать.

Стереомагнитофоны марки «Ростов» первого (высшего) класса долгое время были таким же узнаваемым брендом нашего города, как сигареты одноименной марки, купола кафедрального собора или очертания театра-трактора. Купить магнитофон «Ростов» было мечтой многих семей, но мало кто знал, где он производится, поскольку завод «Прибор» был засекреченным оборонным предприятием. Но в нашем городе живут ветераны, работавшие в цеху № 19, где выпускался магнитофон. Они рассказали, как делалась одна из легенд советского времени.

Предшественником ростовского магнитофона первого класса был катушечный диктофон марки «Дон». Его начали выпускать с 1967 года. Это была очень продвинутая для того времени модель, разработанная в закрытом ленинградском НИИ. Она стоила тоже очень дорого: 400 рублей (при средней зарплате 150). Но искать советский диктофон «Дон» в магазинах культтоваров было занятием бесполезным. Вся продукция «Прибора» шла прямиком в органы МВД и КГБ, где использовалась по специфическому назначению. Кстати, диктофоны «Дон» были не переносными, а кабинетными, и в них была предусмотрена возможность записи разговоров с телефонной линии.
[Spoiler (click to open)]
«Дон» выпускался до 1973 года. Ленинградские разработчики готовили для производства усовершенствованную модель, однако Министерство радиопромышленности СССР дало команду освоить на ростовском заводе «Прибор» выпуск новой гражданской продукции - магнитофона первого (высшего) класса, каких еще не было в стране.

- За образец взяли магнитофон «Юпитер» второго класса, разработанном Киевским НИИ электротехнических приборов. Тех работников ростовского «Прибора», что были задействованы на выпуске диктофона, направили на месячную стажировку на завод «Маяк» в Киев. Оттуда привезли чертежи нового магнитофона, и представление, что надо делать. Все дальнейшие шаги по разработке и модернизации делались на заводе «Прибор». Здесь же придумали название - «Ростов», поскольку изначально были уверены, что он станет гордостью нашего города.

- Мы понимали, что будем выпускать самый лучший по техническим параметрам магнитофон в Советском Союзе, - рассказывает ветеран завода «Прибор», бывший регулировщик радиоаппаратуры цеха № 19 Г.А. Хаустов.

За освоение производства магнитофонов «Ростов» Геннадий Алексеевич был награжден Орденом Трудового Красного Знамени. И еще у него хранится бронзовая медаль ВДНХ, которой была награждена продукция ростовчан.

Завод «Прибор» был основан в 1965 году на самой окраине Ростова, на пустыре за поселком Чкалова. По приказу Государственного комитета по радиоэлектронике СССР в Ростов-на-Дону были переведены инженерные кадры из Омского радиозавода. На северной окраине донской столицы тогда создавался целый ряд предприятий оборонного назначения: «Горизонт», «Электроаппарат», «Гранит»... Чтобы возить рабочих, на поселок Чкалова была проложена трамвайная линия.

Основная продукция завода «Прибор» - комплексы радиотехнического оснащения кораблей всех классов. Гражданское производство было «прикрытием» главной. Но она также играла существенную экономическую роль: изготовление, установка, испытания заказов Минобороны занимали долгое время, финансирование осуществлялось по факту. А стабильную зарплату всему коллективу «Прибора» гарантировали продажи магнитофонов «Ростов», которые сразу же стали сверхпопулярными.

Первым директором «Прибора» был приехавший из Омска Сергей Иванович Соловьев. Ему пришлось начинать практически с нуля. Вскоре он ушел на повышение в министерство, а работа по внедрению в производство магнитофона «Ростов» продолжил ростовчанин Юрий Константинович Густов, перешедший сюда с завода «Горизонт».

- Когда я пришла устраиваться на завод после школы, здесь стояли два барака. Бухгалтерия, касса, первый отдел - все находилось в одной комнатке, в страшной тесноте. Тем не менее уже работал цех, в котором выпускались высокотехнологичные детали. Времени на раскрутку тогда не давали, требовали результат, - вспоминает ветеран завода Таисия Анатольевна Асмаян.

Как обычно в СССР, при запуске новой продукции ставилась задача «утереть нос капиталистам». Вот и в магнитофон «Ростов» изначально были заложены технические характеристики, превосходившие западные и японские модели. А поскольку аппарат выпускался на оборонном предприятии, гарантировалось его высокое качество. После ОТК (отдел технического контроля) вся продукция проходила через госприемку, и окончательное «добро» на выпуск давали военные представители Минобороны.

В цехе № 19, где было сосредоточено производство магнитофонов «Ростов», работали комсомольско-молодежные бригады. Туда подбирались работники до 30 лет. Им предстояло освоить выпуск продукции будущего.

- Сборку самого первого магнитофона «Ростов-101» закончили 23 февраля 1973 года ровно в три часа ночи. Настроение было - как при запуске ракеты в космос. Заиграет или не заиграет? Уже не помню кто притащил тогда для пробы бобину с записью запрещенного в СССР певца-эмигранта Бориса Рубашкина. Подключили колонки, заправили пленку. Повернули рычажок в режим «Воспроизведение». И запрыгали от радости, когда из колонок Рубашкин запел «Бублички», - вспоминает Г.А. Хаустов.

За 101-й моделью «Ростова» последовала самая популярная и массовая 102-я. Ее главным отличием было использование электронных плат вместо жгутов, что были на «сто первом». Это значительно ускоряло производство, дало возможность эстетически улучшить внешний вид передней панели.

- Разработанную нами 104-ю модель отдали на радиозавод в Йошкар-Оле, там ее стали выпускать под маркой «Илеть». В 105-й модели механическое управление было заменено на электронное, появилось три двигателя: один на воспроизведение, два на перемотку. Далее в линейке были 112-я и 114-я модели, в которых электроника меняла скорость вращения вала двигателя, а запись можно было слушать с обеих дорожек, не переворачивая бобины. Последние образцы даже были с дистанционным управлением, - говорит ветеран «Прибора» Валерий Иванович Пеньков.

Магнитофон «Ростов» в магазинах культтоваров стоил 710 рублей, к нему предлагался комплект колонок за 140. Итоговая цена - 850 рублей, но даже за такие огромные по советским временам деньги аппарат невозможно было увидеть в свободной продаже. На него записывались в очередь и ждали поступления товара по нескольку месяцев. Или приходилось приобретать с переплатой, «по блату», как тогда называли спекулятивную продажу дефицитных товаров.

- Разумеется, у меня дома был «Ростов» с хорошими акустическими колонками. В фонотеке имелись пленки с концертами Высоцкого, «Бони-М», «Спейс»... Любимой записью был оркестр Поля Мориа. Какое блаженство _ раскинуться в кресле и плыть под музыку, которую безукоризненно выдавал наш магнитофон. Полное впечатление присутствия в концертном зале! - вспоминает Валерий Пеньков.

Ветеран завода «Прибор» Сергей Григорьевич Ермилов работал в отделе снабжения. Его задачей была кооперация с другими предприятиями Союза, добыча тех комплектующих, которые не производились в Ростове. К примеру, двигатели лентопротяжного механизма делали в Вильнюсе, стеклоферритовые головки - в Армении. Причем производство этой продукции в закавказской республике не успевало за потребностями ростовчан.

С. Г. Ермилову приходилось ехать на Дальний Восток, в город Находка, и оттуда везти партию магнитофонных головок японского производства, закупленных через внешнеторговый отдел Министерства радиопромышленности.

- У нас были постоянные нарекания качеству конденсаторов, что поставлялись нам с завода в армянском городе Камо. Поехал туда в командировку, чтобы разобраться на месте, и был сражен увиденным. За столами сидят старушки, руками сворачивают слюдяные обкладки-электроды, засовывают их в металлические трубочки. Из месячного запаса электродов, что я привозил в Ростов, половину приходилось выбрасывать. А вот конденсаторы с военного завода из Новосибирска были надежными, - вспоминает С. Г. Ермилов.

Производство при советской плановой экономике тоже было своеобразным. Сборку магнитофонов начинали не раньше 20-го числа каждого месяца, именно к этому сроку подбиралась комплектация всех деталей. Затем, за оставшиеся десять дней выдавали месячный план. Работали в две-три смены, собирая до двух тысяч аппаратов. Никто не уходил, порой даже ночевали в цеху. Заваривали крепкий чай или кофе из 30-литрового самовара, что стоял в цеху - и снова за работу. Но начинался новый месяц, и снова цех № 19 временно оставался без дела.

Работа на сборке магнитофонов была престижной, зарплата - сдельной. «Когда шли большие объемы, у меня до тысячи рублей в месяц выходило», - говорит Геннадий Хаустов.

У Валерия Пенькова (слесарь по изготовлению деталей) средняя зарплата в 70-х годах - 450 рублей. По тем временам это было очень прилично!

Советский стереомагнитофон «Ростов» произвел фурор сразу после своего появления. Когда он был представлен на выставке в Москве, один из чиновников в ранге союзного министра наивно спросил: «А что, в Ростове умеют делать ещё что-то, кроме комбайнов?»

Рассказывает Сергей Ермилов:

- Защищая диплом в РИСХМе на тему «Производство магнитофонов», я получил вопрос от одного из оппонентов: «А почему у вас так много возвратов?» На что, тут же отвечал: «У нас даже на газовую печь требуется пройти обучение. А тут такую сложную технику потребители смазывают подсолнечным маслом. Конечно она не выдерживает»...

- Так что, вы предлагаете всем покупателям магнитофонов «Ростов» проходить обучение, как ими пользоваться?» - не унимался оппонент.

- Было бы неплохо. Такая мера существенно сократила бы число возвратов техники, отвечал я.

В общем, диплом защитил успешно...


И все-таки выпуск магнитофонов под маркой «Ростов» был прекращен в 1993 году. Почему?

- Причин было несколько, - объясняет Сергей Ермилов. - Бобинный магнитофон к тому времени морально устарел и терял былую популярность. Если раньше такие магнитофоны были дефицитом, то теперь свободно стояли на прилавках, их никто не брал. Получили распространение компакт-кассеты, эту аппаратуру начали массово завозить в Россию. Кассетные магнитофоны можно было разработать и на «Приборе», но к тому времени рушилась экономика во всей стране. Трудовой коллектив месяцами не получал зарплаты. А внедрение кассетной модели требовало новой технологической оснастки, больших капиталовложений. В итоге «Ростов» прекратили выпускать, на замену ему ничего не придумали.

Магнитофоны «Ростов» действительно делались надежными. И сегодня они имеются в рабочем состоянии у ростовчан - любителей стиля «ретро». Молодежь, знающая только компактные гаджеты, просто не поймет удовольствие, когда заправляешь пленку в лентопротяжный механизм, поворачиваешь рычажок на панели и зачарованно следишь за плавным вращением бобин...


Александр ОЛЕНЕВ.

Алексей Андреевич Арефьев (1915-1942). Автор плаката Варвара Арефьева (ЮРГИ).

Алексей Андреевич Арефьев (1915-1942). Автор плаката Варвара Арефьева (ЮРГИ). Руководитель Е. М. Курманаевская.

Улица Алексея Андреевича Арефьева расположена в Первомайском районе. Названа в честь инженера сборочного цеха паровозоремонтного завода имени В.И. Ленина, начальника штаба третьего батальона Ростовского стрелкового полка народного ополчения, старшего лейтенанта Алексея Андреевича Арефьева, павшего смертью героя при защите Ростова от фашистов 24 июля 1942 года. Командование 56-й армии поставило перед полком ополченцев задачу: занять оборону на участке от поселка имени Чкалова до станицы Аксайской, прикрывая переправы через Дон. Завязались упорные бои. После артиллерийской подготовки гитлеровцы прорвали оборону наших войск, и левый фланг полка оказался без прикрытия. Но ополченцы продолжали сражаться, отбивая одну атаку за другой. На следующий день связь со штабом армии прервалась.
[Spoiler (click to open)]
К этому времени Ростов-на-Дону был уже почти целиком занят противником. Решили отходить на левый берег Дона, переправляясь на подручных средствах, - фашистской артиллерии и авиации удалось разрушить переправы. Одну из групп, обеспечивавших прикрытие переправляющихся подразделений полка, возглавил А.А. Арефьев. Несколько часов ополченцы сдерживали натиск врага. Они понимали безнадежность своего положения и старались отдать свои жизни подороже. Арефьева в эти часы видели всюду - и рядом с пулеметным расчетом, и с группой гранатометчиков, и в траншее, ведущим прицельный огонь из винтовки, выпавшей из рук убитого бойца. Но одна из вражеских пуль настигла отважного командира ополченцев... Чуть меньше года продолжалась служба Алексея Андреевича в полку, куда он добровольно вступил рядовым бойцом. Вскоре был назначен командиром отделения. В полку готовились к боям сотни лензаводцев, как и работники других предприятий - те, кого не призвали в армию по возрасту или состоянию здоровья, из-за различных отсрочек. Ведь многие ополченцы родились и выросли в Ростове, их биографии были тесно связаны с биографией города.

Родился Алексей Андреевич Арефьев в Ростове-на-Дону в 1915 году в большой рабочей семье. Закончил семилетку, школу фабрично-заводского обучения, работал в Батайском паровозном депо, а потом слесарем по ремонту автотормозов в Ростовском вагонном депо. Закончив вечернее отделение железнодорожного техникума, пришел в сборочный цех паровозоремонтного завода. Отслужив, вернулся на Лензавод. Вскоре его назначили начальником технического бюро завода. Боевое крещение ополченцы приняли осенью 1941 года. Арефьеву было приказано выявлять и уничтожать огневые точки фашистов в районе железнодорожного моста через реку Дон. Он со своими бойцами успешно выполнил это задание. И хоть получил ранение, с поля боя не ушел, продолжал вести огонь по врагу. 3 декабря 1941 года газета северокавказских железнодорожников «Звезда» писала, что в боях за Ростов отличились начальник технического бюро завода А. Арефьев и председатель завкома профсоюза П. Крысин, которые умело организовали групповой огонь по врагу. «Не страшась смерти, - сообщалось в заметке, - ополченцы-лензаводцы инженер Арефьев, котельщик Орлов, машинист Варламов в бою показывали высокие образцы мужества». Не думалось тогда, что пройдет немногим больше полугода, и воинское мастерство бойцов полка народного ополчения, зачисленного к тому времени в кадры Красной Армии, снова понадобится для защиты родного города. И вернутся они сюда только в феврале 1943 года, недосчитавшись многих своих товарищей по оружию. Не станет и Алексея Арефьева... В канун 20-летия Великой Победы постановлением горисполкома многие улицы Ростова-на-Дону были названы именами героев-ополченцев.

Владислав Смирнов - "Ростов под тенью свастики". Отрывки из книги. Часть 1.

14 февраля 1943 года - День окончательного освобождения Ростова-на-Дону от фашистов.



Книга представляет собой первое в отечественной литературе документальное описание жизни советских людей во время фашистской оккупации. В центре внимания автора большой южный город — Ростов-на-Дону, переживший две оккупации, о которых рассказывают очевидцы.


14 февраля 1943 года - День окончательного освобождения Ростова-на-Дону от фашистов.Владислав Смирнов - "Ростов под тенью свастики". Отрывки из книги.


ХОЛОДНАЯ ОСЕНЬ 1941-ГО.

М. ВДОВИН. Всю зиму с 40-го на 41-й год шли учения ПВО. Прожектора чертили ночное небо. Прожектористы учились «ловить» самолеты. Вообще-то население к войне было подготовлено по линии ОСОВИАХИМа хорошо. Регулярно проводились учебные воздушные тревоги, люди ходили по тревоге в противогазах, даже работали в них на производстве. Заклеивали окна крест-накрест. В апреле по городу прошел слух: над городом пролетал фашистский самолет с зажженными бортовыми огнями, со свастикой на борту. Летел он на низкой высоте, покружил над Ростовом и ушел в сторону Азовского моря, откуда и прилетел. Но официальных сообщений по этому поводу не было.


Е. КОМИССАРОВ. Война быстро приближалась к Ростову. Принес отец как-то с работы три противогаза — себе, маме и мне. А мне — 11 лет. В общем-то, штука интересная. Однажды напялил я его себе на голову. А снять не могу. В доме один, помочь некому. А тут в нем что-то заело. Дышать стало трудно. Бегу на улицу. Размахиваю руками, привлекаю к себе внимание прохожих. Мычу что-то. Глаза уже на лоб лезут. Пацаны вокруг меня радостно пляшут: еще бы, такое зрелище! Для них это все — бесплатное кино. А у меня уже коленки подгибаются. Хорошо, какой-то взрослый сообразил, что тут уже не до смеха. Сорвал с меня этот дурацкий противогаз. Я стою, как рак, красный. Ртом воздух хватаю. Так я в последний раз надевал противогаз…

Л. ШАБАЛИНА. В 41-м мне было 12 лет. У матери еще трое: Саше — десять, Вере — четыре, Наде год и восемь месяцев. Несмотря на это, мама ходила рыть противотанковые рвы, за Чкаловским. Копали их в основном старики и подростки. Копали до поздней ночи. Туда и обратно — пешком. Трамваи не ходили. Позже мне один военный рассказал, что рвы эти не могли остановить танки. Подходит колонна, головной танк расстреливал ров в одном месте, осыпая землю, потом утюжил ее, делая съезд и въезд, и колонна двигалась дальше.

[Spoiler (click to open)]

М. ВДОВИН. В первый раз немецкий одиночный самолет бомбил Ростов в конце июля 1941 года. Он прилетел со стороны Азовского моря, на низкой высоте, с горящими бортовыми огнями и сбросил несколько бомб: на южной горловине станции, там сейчас находится путепровод на проспекте Стачки. Был разрушен двухэтажный дом. Практически все его жильцы погибли. Сбросил бомбы и на мост, но промахнулся. Развернулся и улетал.


А. КОТЛЯРОВА. До оккупации были бомбежки. Четвертого августа у меня родилась дочь, и я находилась в роддоме. Меня должны были забрать домой 14-го. Но муж, проводник на железной дороге, уезжал и настоял на том, чтобы меня выписали раньше, 12-го. А 13-го августа роддом разбомбили.

Это был один из первых налетов на Ростов. Позже город бомбили очень часто. Мы скрывались в подвале. И один раз нас чуть не завалило. А моей крохотной девочке засыпало землей глаза. Я ничего не могла сделать — она все время плакала. Я молила Бога: «Боже, возьми ее! Зачем ей мучаться!» Потом соседка мне посоветовала: промой ей глаза своим молоком. И все обошлось.


В. ВИННИКОВА. Когда начались налеты, отец с соседями вырыл в огороде окоп. Довольно большой. Шириной с метр, буквой «Т». И глубокий. А держали мы в то время барана. Так вот этот баран — еще и самолетов не видно — он в окоп. Лучше всяких сигналов противовоздушной обороны нас предупреждал. Правда, его потом трудно было оттуда вытаскивать. Самое страшное: ты сидишь в окопе, а самолеты подлетают. Все в тебе так и сожмется. Куда он летит? Дальше или к нам? А мы жили на самой окраине города, недалеко от ботанического сада. Рядом — железная дорога, и ее часто бомбили. Сидишь и слышишь: то там бомба взорвалась, то там… Иногда в этом окопе приходилось подолгу сидеть. Как в склепе. Брали туда коптилку, постель…

А другие соседи прятались в темном коридоре, будто он мог их спасти. Вообще все старались держаться вместе. Во время бомбежек собирались группами. Как-то увереннее себя чувствовали, да и вдруг кому помощь будет необходима. Недалеко от нас жила маленькая девочка, годика два с небольшим ей было. Только начала разговаривать. Люди бегут в погреб, а она подбегает и спрашивает: «Кто последний?».


А. АГАФОНОВ. Многие эвакуировались. И весь наш огромный двор был завален скарбом, который нельзя было увезти. Особенно много было книг — классиков марксизма-ленинизма и другой политической литературы… Мы, мальчишки, долго рылись в этих кипах, искали книжки с картинками. Среди этой книжной макулатуры мы нашли письмо. Прочитали его. Оно нас поразило. Письмо было из Москвы. Самое страшное: в нем писалось, что в Москве — паника, идет эвакуация. И адресату рекомендовали поскорее уезжать из Ростова. Мы были воспитаны в духе патриотизма и не понимали, откуда может быть паника, тем более в Москве. Но адрес-то был нашего дома и фамилия адресата — Каганович. Вот тут мы растерялись. На всякий случай (наверное, услышали эхо 37-го года) мы решили письмо это предать сожжению, чтобы никто ничего не знал. Много лет спустя я заинтересовался, был ли Каганович в этом доме, и кто он такой. Да, действительно, в десятом подъезде, на втором этаже жил один из братьев Лазаря Кагановича. Многие, живущие там сейчас, помнят эту семью. Она после эвакуации вернулась в Ростов, но жили Кагановичи уже в другом доме. Хотя кто-то из родственников этой семьи живет там до сих пор.


Р. ПЕТРЯКОВА. Ростов бомбили страшно. Особенно тяжелы были первые бомбежки в середине августа 41 года. Война только началась. Мы все думали, что она быстро закончится. Фронт находился далеко. И на тебе — бомбы сыплются на город.

В 60-е годы на углу Буденновского и Московской достраивали здание, рыли котлованы под фундамент. Я тогда ходила и всем говорила: здесь будет много костей — здание разбомбили и накрыло людей.

Немецкие летчики куражились над нами: бросали с самолетов металлические бочки с дырками. Стоял страшный вой, кровь от него леденела. А однажды сбросили рельс на понтонный мост, который вел на Зеленый остров. Он до сих пор на берегу Дона торчит глубоко в земле.


С. ЛЮБИМОВА. Мне уже 90. Я в Ростове с 28-го года. Наш дом — полубарак стоял на углу улицы Журавлева, за нынешней гостиницей «Интурист». А рядом в сквере были окопы. Когда муж уходил на фронт, говорил: «Прячься, где хочешь, только не лезь в окопы — их в первую очередь бомбить и обстреливать будут». И вот после налета самолетов в тех окопах было полно трупов. Когда наши ушли, мы стали их закапывать сами. Никуда не носили. Где лежали, там и яму рыли. Там на углу тумба для афиш стояла. Под ней я сама закопала двух наших солдат. Документы тогда не брали. Вот они и считаются без вести пропавшими. Они там до сих пор лежат.


Е. КОМИССАРОВ. Отчетливо помню первое «крещение». Гуляя по улице, заметил, как засуетились прохожие. Посматривают на небо. Вижу — летят! Медленно летят клином девять тяжелых немецких бомбардировщиков. Обычно в это время все жмутся поближе к убежищам, щелям. Побежал и я к своему укрытию. Его соорудил во дворе отец. Это был настоящий блиндаж — окоп, накрытый досками и бревнами, засыпанный землей. Там мы держали запас еды, воды, свечей. На случай, если нас там завалит. Был там и запасной выход. Он упирался в забор. Мы, как суслики, высунувшись из укрытия, через заборные щели могли наблюдать за тем, что происходит на улице. Потом, когда война вошла в город, мы оценили по достоинству наше сооружение.

Я был уже во дворе, когда услышал свист падающих бомб, вбежал в дом, чтобы предупредить родителей, и первые бомбы начали рваться прямо у нас во дворе. Мы кинулись было к блиндажу, но — поздно. Рвануло так, что вышибло все стекла. Отдельные взрывы слились в сплошной грохот. Дом трясет. Пол под ногами ходуном ходит. Забились в угол, за шифоньер. Он валится на нас. Придерживаем его руками. Мама крестится. Абажур под потолком болтается. Штукатурка сыплется на головы. В разбитые окна влетают комья земли, камни. Вонища от дыма и газа. Ощущение какой-то тупой животной безнадежности. И мысль что-то вроде: «Скорее бы уж! Любой конец, но скорее!» Когда все кончилось, и мы выбрались на двор, видим, что двора-то вообще и нет. Кругом валяются бревна. Полно свежевырытой земли. Забор лежит. На проводах доски качаются. Дымище и горелая вонь.

Чуть пришли в себя, стали разбираться: почему это немец нас так бомбил, что он тут за объект нашел? И сразу поняли: самолеты привлекала высоченная труба, торчащая совсем рядом с нашим домом. Принадлежала она маленькому литейному заводику. Мы всей улицей умоляли директора этой «трубы» убрать ее, дабы не привлекать такой мишенью внимание немецких самолетов. Директор уперся: «Не могу, — говорит, — у меня с этой трубой технологический процесс связан». Мы: «Да черт с ним, с твоим процессом, жизнь людей дороже». Бомба разрешила наш спор. В очередную бомбежку трубу снесло взрывной волной.


М. ВДОВИН. 26 октября примерно в три часа дня немец сыпанул целую кучу мелких бомб на район кожзавода, винзавода «Азервинтреста», дрожзавода. Главное, он разбил все корпуса железнодорожной больницы. Это ж надо было догадаться: когда началась война, крыши всех корпусов больницы были выкрашены камуфляжной краской, а она сверху хорошо видна. На эту мишень и шли самолеты.


Е. КОМИССАРОВ. Война началась для меня, а мне было 11 лет, с приказа сдать приемники. Все почувствовали, что это серьезно и дружно потащили их на особые пункты. У нас был СИ-235 — простой ящик с квадратной дыркой посредине и двумя ручками. Мне нравилось крутить в приемнике ручку и слушать иностранную речь. Себя как-то умнее чувствуешь. Иной раз запомню какое-нибудь слово, да и вверну небрежно в разговоре с уличными приятелями.

Второй потерей была овчарка Рекс. Это был красивый крупный пес. Ее специально обучали собачьим премудростям в обществе «ОСОАВИАХИМ». Даже собачий паек получал наш Рекс. Его мобилизовали в армию. Как нам объяснили: «Ловить парашютистов». Немецкая овчарка будет ловить немецких диверсантов! И гордость была за Рекса и жалко было терять хорошего друга.

Взамен дали выбракованную тощую овчарку по кличке Амур. Недолго жил у нас этот пес. Сдох в тот день, когда в город вошли немцы. Немецкая овчарка не пережила немецкого нашествия.


В. СЕМИНА-КОНОНЫХИНА. Мы жили на окраине, в Красном городе-саде, на улице 2-ой Кольцевой, дом 125. Так что у меня взгляд «окраинного» человека.

Город готовился к обороне. У нас три раза дома стояли стройбатовцы. Они рыли окопы и сооружали укрепления.

Их кормили обычно пшеничным супом, они его называли «суп-блондинка». И говорили, что от него «кишки слипаются». С питанием тогда у нас еще было нормально. Мама приносила мешками огромных сазанов и запекала их в коробе.

Солдаты приходили под вечер усталые, замерзшие, и как они говорили «отогревали душу борщом». Был среди них огромный малограмотный парень Яша, с Урала. Грузин Шота учил меня играть на цимбалах. Были еще Костя, Ваня, Пантелей Карпович. Я у него спрашивала: «Сколько людей в роте?» А он смеется: «В роте — зубы». Мы с ними подружились. Когда они уехали, мама с ними переписывалась. Почти все они погибли под Таганрогом. Ваня пропал без вести, Пантелей Карпович вернулся без ноги — он-то и рассказал о судьбе наших постояльцев.


Е. КОМИССАРОВ. Войну мы по-настоящему почувствовали, когда немецкие самолеты появились над городом. В подвалах домов срочно оборудовались бомбоубежища. Окна домов заклеивались полосками бумаг крест-накрест. Взрывной волной стекла дробились. Но не разлетались и не ранили людей.

Немецкие самолеты летели обычно гусиным клином, по девять штук. С севера на юг. Бомбить батайский железнодорожный узел. Город пока не трогали. Для нас, пацанов, это был волнующий воздушный спектакль. Конечно, под ложечкой сосало немного, но страха настоящего еще не было. Пока первая бомба не свалилась «на голову».

А как старались зенитки! Они сердито рявкали. Около самолетов беззвучно рвались как бы кусочки ваты. Но взрывы были почему-то позади самолетов. Наших истребителей в воздухе не было.

Когда стрельба заканчивалась, по опыту все знали, что надо на какое-то время прятаться. В наступившей тишине вдруг возникал нудный, зудящий звук. Это возвращались осколки от зенитных снарядов. Слышно было, как они барабанили по крышам. Мы знали, когда можно было высовываться из укрытия и торопились собирать куски еще горячего рваного железа. Для нас, пацанов, это была своего рода уличная валюта. Чем тяжелее осколок, тем больше он стоил. А потом их у всех набралось столько, что наступила «инфляция». В цене поднялись гильзы. Но это было тогда, когда война вошла в город.


Е. КОМИССАРОВ. Одна из бомб с полтонны весом как-то не так воткнулась в землю. Вошла под углом. Повернулась. И почти вышла на поверхность. Но не разорвалась. И надо было ее обезвредить. А как? Нашелся бедовый милиционер. «Я ее расстреляю», — говорит. Участок этот огородили. Подкопали бомбу так, что стал виден взрыватель. Часть ее корпуса засыпали разным мусором, землей. Обложили бревнами. Построили доморощенное сооружение. Чтобы осколки не разлетелись. Милиционер устроился невдалеке, напротив. Улегся в канавку и стал, из винтовки в бомбу стрелять. И, наконец, попал-таки. Рвануло. Да не так, как все предполагали. Из-за этого «инженерного» сооружения взрывная волна хлестнула в сторону милиционера. И куда-то унесла его. Жив он остался, но заикаться стал.


В. СВИРЬКОВ. Это было в ноябре 41 года. Части Красной Армии отступали по Таганрогскому шоссе. Наш пост связи стоял на Каменке. Бойцы, проходящие мимо, кричали нам: «Тикайте, сейчас здесь будут немцы. Танки идут!» Вот прошла последняя колонна, по всему видно: потрепанная в боях. И все. А приказа отступать нам не было. Что делать? У меня пистолет, у бойцов три винтовки. И ни одной гранаты. Бросить пост? За невыполнение приказа — расстрел. И вот вдали уже слышен вроде бы гул — танки! А может, это нам и показалось — нервы были напряжены до предела! И наконец, мы получили приказ отойти. Я еще успел заскочить домой, попрощаться с родными.


Э. БАРСУКОВ. У меня мама работала в милиции. С самых первых дней войны она пропадала на работе почти день и ночь.

Война двигалась к нам быстро. Мы в те дни перебрались жить к тетке Анне Алексеевне, в дом, который стоял недалеко от того места, где сейчас находится кинотеатр «Буревестник». А там был радиокомитет — стратегический объект. Поэтому и бомбили это место особенно жестоко.

Перед вступлением немцев в город была полоса особенно ужасных налетов. Бомба упала прямо в толпу у горсада. Везли горы трупов.

Слышу как-то вечером шум на лестнице: «Почему, сволочи, не тушите свет, нарушаете маскировку!». А это загорелся радиоцентр, а от него дом напротив, — сейчас там книжный магазин. Вообще город пылал, как факел.


В. СЕМИНА-КОНОНЫХИНА. Немецкие самолеты пролетали через Красный город-сад. На подлете звук отличался. Прятались мы в окопе, который отец вырыл в огороде. Первая бомбежка: брат, а ему было шесть лет, глазенки вытаращил, рот открыт, бежит ко мне. И мы влетели в этот окоп. Хорошо было видно немецкие самолеты. Смотришь — от него капли отделяются. И тебе кажется, что ты притягиваешь эти капли. Страшное ощущение — они падают именно на тебя. Но немцы чаще пролетали мимо, они бомбили переправы на Дону. Бывало, спрятаться в окоп не успевали, тогда залезали под кровать. Считалось, что если крыша обрушится, то кроватная сетка спасет. Мама помещалась не вся под кроватью. У нее хватало сил еще и шутить: «Вот останусь без задней части!» За день-два перед вступлением немцев бомбежки прекратились.

Владислав Смирнов - "Ростов под тенью свастики". Отрывки из книги. Часть 2.

14 февраля 1943 года - День окончательного освобождения Ростова-на-Дону от фашистов.Владислав Смирнов - "Ростов под тенью свастики". Отрывки из книги.


Л. ГРИГОРЬЯН. Первая оккупация была внезапной. Наша семья не успела эвакуироваться, и утром мы вышли на балкон. И увидели бегущего красноармейца, паренька, который снимал на бегу гимнастерку. Винтовку он тоже бросил через забор. Он был один, видимо, отставший. Он промчался по улице Горького, и буквально через пятнадцать минут появилась колонна немецких мотоциклистов. Их было не меньше 50. Все великолепно экипированы, в касках, с автоматами. Впечатление это произвело ужасное — несчастный, растерзанный красноармеец и эта механизированная, автоматизированная, мощная колонна. Было такое ощущение: приехали сверхчеловеки, и что это — навсегда.


А. АГАФОНОВ. Впервые мы увидели немцев на углу Красноармейской и Ворошиловского. Это была колонна мотоциклистов. Мотоциклист с автоматом наперевес сидел за рулем, а в люльке находился пулеметчик. Мы выпучили глаза. Мы стояли группой: Мишка Гущин, Ленька Закрыжевский и другие. Нам под четырнадцать подходило, уже подростки. День был очень холодный, морозный. Небо затянуто тучами. И все это усиливало гнетущее впечатление. Один мотоциклист оскалился, оскал его показался мне страшным. И крикнул: «Сталинюгенд». А мы уже знали, что такое Гитлерюгенд. Он расхохотался и показал на нас: «Пуф-пуф»… А потом на полном серьезе повернул пулемет на турели и дал очередь поверх наших голов. Мы прыснули, как воробьи. И сразу же оказались внутри двора. Нас душил мальчишеский гнев: хоть бы булыжником ответить! Ненависть без выхода особенно болезненна…

М. ВДОВИН. 21 ноября, на второй день оккупации, в нашем районе на Новом поселении все магазины еще торговали хлебом по нашим карточкам. Куда потом деньги продавцы девали? Сдавать их было уже некому. Это тоже говорит о неожиданности вступления немцев в город. Немцев сдерживали в районе поселков Чкалова и Орджоникидзе. Они же вошли в город со стороны Хопров, разъезда Западный, через Красный город-сад, Ботанический сад, вышли к вокзалу на Новое поселение. Немцы сразу вывесили приказы: за хранение оружия — расстрел, за неподчинение оккупационным властям — расстрел, всем евреям пройти перерегистрацию. От немцев мы узнали, что бои идут под Москвой в районе Химок, о чем наша печать не сообщала. И мы совершенно не знали, что Ленинград находится в блокаде уже два месяца.

[Spoiler (click to open)]

В. КРАСИЛЬНИКОВА. Я была девочкой, когда немцы вошли в Ростов. Перед самой оккупацией наша семья хотела уехать в станицу на Кубань. Выехали на телеге. Вся колонна двигалась в одну сторону, и вдруг — навстречу женщина. Когда она прошла, мужик, что ехал рядом, и говорит «А ведь это не баба, а мужик, у нее вместо сисек — гранаты». Но никто не догадался остановить ее. У немцев отлично работали связь и разведка. Через несколько минут налетел самолет. Это тот переодетый немец вызвал его по рации. Мама закрывала меня своим телом. Куда спрячешься — голая степь. Подводы загорелись, началась паника, и мы вернулись в Ростов.

Запомнился еще один случай. Когда немцы уже вошли в город в ноябре 41-го, к нам вечером пришел молодой солдат. Чувствовалось, что он скрывается от кого-то. Мать накормила его. Он попросился переночевать. Сидел и целый вечер плел из ниток шнурок. Утром позавтракал и вскоре вышел в коридор. И мы услышали выстрел. Он привязал тот шнурок к курку и дернул.

Потом за ним пришли. Это был дезертир. Так знаете, о чем я больше всего жалела тогда: зачем ты завтракал, если умирать задумал. У нас так мало было еды.


М. ВДОВИН. Эту историю мне рассказал выпускник РИИЖТа, ныне покойный Николай Иванович Старокожев. РИИЖТ эвакуировался в конце октября. Но дипломников оставили, их не вывозили. В начале ноября все общежитие РИИЖТа подняли по тревоге. «Враг прорвался — врага остановим!» Выстроили их всех, выступили перед ними секретарь Октябрьского райкома партии и военком. Подъехала машина. Каждому дали по бутылке с горючей смесью, повели за Военвед. Там расставили по окопам. Говорят: «Будут идти немецкие танки, бросайте в них бутылки». После этого секретарь райкома, военком и вся их свита развернулись и уехали. И мальчишек-студентов оставили одних. «Мы, — говорит, — день посидели, а на другой — побросали эти бутылки в окопы и разбежались. Холод был собачий». Как можно было оставлять их без руководства военных? И самое главное их бросили голодными! Дали одни бутылки, даже воды не было, не пить же из этих бутылок…


А. АГАФОНОВ. Уличных боев в Ростове не было, а ведь город готовился к обороне. У нас на углу Ворошиловского и Красноармейской находилась баррикада. Она перекрывала всю улицу, но внутри были небольшие проходы для пешеходов, а в центре была раздвижная часть для проезда трамваев. Такие баррикады были и в других местах. Но дело в том, что ими никто не воспользовался. Когда наши части отступали, тянулись подводы. Грузовиков мы почти не видели. Баррикады нанесли только вред. Отступавшие не знали, как их объехать, как попасть, к переправе. Переправа, правда, тогда, не нужна была — Дон замерз. Но как проехать к Дону? Толкнутся в одну улицу — перегорожено, в другую — тоже. А объезд довольно далеко. Мы, конечно, показывали дорогу. Но некоторые бросали подводы. У нас на углу стояла одна — со снарядами. Когда немцы пришли, приказали их выбросить в противотанковую щель. Она была вырыта на противоположной стороне улицы. Там» сейчас находится облсовпроф, а раньше стояли частные домишки.

Убитых немцев мы не видели. А вот двух красноармейцев замерзших видели на Театральной. Причем, один лежал так, как будто закрывал глаза рукой. Мы заглянули под руку, оказалось, пуля ему попала между глаз.


А. КОТЛЯРОВА. Перед приходом немцев наши не успели эвакуировать госпиталь с ранеными красноармейцами. Их жители разобрали по квартирам. Взяла и я одного. Но немцам кто-то из предателей донес, что в домах есть раненые бойцы. И они стали ходить и искать их. Немецкие прислужники тут как тут — помогали. Знали, кто мог взять.

Я тому парню, что взяла к себе, надела исподнее мужа, а красноармейскую форму спрятала в коридорчике в куче грязного белья. Гляжу: идут к нам трое. Впереди офицер, сзади солдат с винтовкой, за ними мужик с нашего двора. Он и до войны, и после нее по тюрьмам да лагерям пропадал. А при немцах хвост поднял. Это он ко мне их вел. Знал, что я санитаркой работала и могла взять раненого. Я выскочила навстречу. Кричу: «Заразный больной здесь!». Немцы успели войти в коридорчик. А я на кучу белья, где гимнастерка окровавленная спрятана, положила спеленутую девочку свою, ей четыре месяца было. Немец потыкал штыком вокруг моей малютки. Я так вся и обмерла. А в это время тот мужик, что с немцами шел, тоже кричит: «Зараза!». Он знал, что муж туберкулезом болен, но не знал, что его дома сейчас нет, а вместо него лежит другой человек. Если бы он заглянул в комнату, то увидел бы там чужого. Немцы повернулись и ушли.

В нашем дворе еще одного раненого прятали в сарае, на настиле. Немцы туда даже заглядывать не стали, прошили доски из автомата. А оттуда кровь закапала.

Через семь дней наши в Ростов вошли. И моего раненого забрали.


В. ВАРИВОДА. Мне было 23 года. У меня был маленький ребенок, поэтому я старалась как можно меньше выходить на улицу. Жила в основном слухами. Больше всего меня потряс расстрел жителей около парка имени Революции. Кто-то убил немецкого офицера, и вот ночью согнали всех жителей квартала и расстреляли на углу. Фашисты хотели тем самым запугать население. Показать, как жестоко они будут действовать, устанавливая «новый порядок».


А. АГАФОНОВ. Мы бегали в парк, где лежали трупы расстрелянных. И у нас родилась тогда отчаянная мысль — отомстить. По Красноармейской часто проезжали грузовики. Несмотря на сильный мороз, ездили и мотоциклисты. Под пилоткой или каской они обвязывали головы платком. Мы забрались на третий этаж, установили на площадке пулемет, который нашли в полку связи. Заспорили было, кто будет стрелять. Вдруг Пашка Костин, а он был у нас самый отчаянный, без лишних разговоров стал к пулемету. Ему все уступили — ведь он мог дать и затрещину. И вот только мы приготовились ждать появления какого-нибудь мотоциклиста, на этаже выше открылась, дверь, и оттуда появился мужчина. Он сразу догадался, в чем дело. И, не выбирая выражений, напустился на нас. А у нас какая была идея: мы постреляем и сразу же сбежим наверх на чердак. А чердаки шли тогда над всем огромным домом. Можно было выскочить где-нибудь на Ворошиловском. Мы себя как будто обезопасили, но не ожидали появления этого мужика. Побежали вниз, так как он перекрывал нам путь наверх. Пулемет, естественно, бросили. Он его забрал. Чертыхаясь, он кричал нам вслед: что, вы хотите весь дом погубить? Вот тогда до нас дошло: если бы стрельнули и кого-то убили, то жители всего дома стали бы заложниками и их бы расстреляли.


В. БАЛАГУРА. Я работал составителем поездов на станции. У меня, как и у всех железнодорожников, была бронь. Перед вступлением немцев в Ростов осенью 41-го мы трудились без отдыха. Распихивали все, что было на станции, и ушли последними. Нас было шесть человек. Пошли в сторону Батайска. Остановились передохнуть, развели костер: было очень холодно. Расселись вокруг огня. И откуда ни возьмись то ли мина, то ли снаряд. И прямо в костер. Всех наповал, а у меня — ни царапинки.


П. КЛИМОВА. Когда осенью 41-го наши части оставили Ростов, немцы не сразу вошли в него. И вот над городом стояла зловещая тишина, только собаки выли. Одна залает и все подхватывают. И был слышен только этот вой. А когда он стихал, становилось еще страшнее. Словно он предвещал нам что-то ужасное. И пожаров было много. А ночью особенно горело ярко.

Люди все растаскивали из магазинов, складов. Все равно немцам досталось бы. Как сейчас вижу: маленький мальчик катит по земле головку сыра — поднять не мог. Эти продукты доставались в основном самым расторопным, нахальным. А потом они ими на рынке торговали.


Е. СЕРОВ. Мы жили в самом центре. У нас была большая комната, окна как раз выходили на улицу Энгельса. Отец, офицер, командир батальона, служил на Дальнем Востоке. Перед самой войной, в июне, приехал на побывку домой. А потом о нашей судьбе он ничего не знал. Весь двор знал, что у нас отец офицер, и мы очень боялись, но никто не выдал.


Е. КОМИССАРОВ. Стою во дворе… Держу в руках самодельную саблю, сделанную из железного обруча. Входят два немца. Похоже, нижние чины. Испугался. Уронил саблю. Встал на нее ногами, чтобы не видно было: все-таки оружие. Немцы вошли в дом. Дальше рассказывала мама: «Стали требовать: «Цукор! Цукор!» А что это такое, черт их знает. Нашли сырые яйца. Одно яйцо, в руках у немца лопнуло, потекло. Мама побежала за полотенцем, лишь бы скорее отстали. Нашли они все-таки цукор. Стали заталкивать в рот. Чавкают. Один из них открыл бельевой шкаф. Увидел там связки лука и расхохотался. Потом мы сообразили, что его так развеселило. Видимо, он там ожидал увидеть одежду. И вдруг в таком неподходящем месте — лук. Это им продукты легко доставались, а для нас они были самой большой ценностью.

Перешли немцы к соседке. Вскоре слышим оттуда шум. Выходит немец с кульком конфет. За него соседка цепляется и орет, балда, что у нее дети. Пнул ее немец сапогом в живот и ушел.

Идет по улице немецкий офицер. В руках у него хлыст. Важно идет. Похлопывает себя хлыстом по сапогу. Навстречу ему наш сосед, дядя Ваня. Тащит что-то в ведрах. Поравнялся с немцем. Тот его хлыстом и перекрестил. Дядя Ваня закрывается руками. Показывает — несет еду детям. Офицер тычет пальцем: неси назад! Сосед мешкает. Немец лапает рукой кобуру. Дядя Ваня трусцой бежит с ведрами обратно.


14 февраля 1943 года - День окончательного освобождения Ростова-на-Дону от фашистов.Владислав Смирнов - "Ростов под тенью свастики". Отрывки из книги.


В. ГАЛУСТЯН. Я видела колонну наших военнопленных, которые шли по городу в первый день оккупации. Это были евреи. Их немцы, выделяли в особые группы сразу после пленения наших частей. На спинах у них была какая-то цифра, по-моему, единица. Эту колонну я видела на углу Кировского и Большой Садовой. Женщины бросали им хлеб. А немцы прогоняли их и кричали: «Юде! Юде!».


В. ЛЕМЕШЕВ. Когда немцы входили в город, они особенно вокруг не смотрели. Но если им что-то мешало, стреляли, не обращая внимания, не разбирая, кто перед ними — женщина или ребенок. Как будто это неодушевленные предметы…


А. КАРАПЕТЯН. Когда немцы пришли в город в первый раз, восприятие было особенно острым. Да и видели мы много страшного. Очень большое количество людей было расстреляно на 39-й и 40-й линиях. А причина была в том, что наши солдаты еще оставались в городе и отстреливались. Я сам видел такую картину. Воды не было в колонке, и мы с сестрой пошли на Дон с чайниками. И, набрав воды, стали подниматься по 23-й линии вверх. Вижу: медленно едет мотоцикл с коляской и пулеметом. И идут два немца с автоматами. И ведут, как я сосчитал, 26 наших солдат. Ремни сняты, шинели распущены. Подводят они их к театру Ленинского комсомола. Вера, сестра, мне и говорит: подожди, не подходи туда.

Мы остановились и смотрим из-за угла. Поставили наших солдат возле лестницы и из автоматов перестреляли. Когда начали стрелять, кто отворачивался, кто смотрел прямо. К тому, кто отворачивался, подходил немец, бил пистолетом по голове: смотри, мол. Они все упали. Фашист потом объехал на мотоцикле и каждому выстрелил в голову. В это время напротив шел какой-то мужик с гармошкой на спине. Они крикнули ему: «Хэнде хох!». А он, видимо, был бухой, шел как раз к месту расстрела. Немец повернул автомат и дал очередь, тот так и упал на свою гармошку. Мы убежали вниз с того места.

На другой день я решил посмотреть, что там осталось. Висела фанерная доска. На ней мелом написано: «Это те, кто поджигает дома и заводы».

Когда наши вернулись в город, я прочел в газете, кажется, в «Молоте»: «Один из этих расстрелянных остался жив и писал: «Я упал. На меня повалился товарищ и закрыл мне голову. Я был ранен в плечо. Когда немец добивал расстрелянных, меня пропустил. Когда немцы уехали, я перелез через забор и забился в щель. Было холодно, светила луна. Проходила женщина. Я ее окликнул. Она принесла мне бинт и кусок хлеба».

Жители прятали солдат, оставшихся в городе. Некоторые бойцы отстреливались. Бои шли на окраине Нахичевани. Наши немцев тоже много положили, потому они так и зверствовали.

В первой могиле в парке имени Фрунзе были позахоронены в основном жители города. Хоронили кого в гробах, кого без гробов. Ямы копали несколько дней. Людей складывали штабелями.


В. ЛЕМЕШЕВ. На берегу Дона лежало много наших бойцов, не успевших переправиться. Там у моста мы нашли пулеметчика. Он, видимо, прикрывал отступление. Руки у него так и остались на «Максиме». Его почти затопило водой. Никто мертвых не убирал.


В. АНДРЮЩЕНКО. Все мы были уверены, что Ростов будут оборонять серьезно. Об этом много говорили. Отец, Дмитрий Иванович, а он служил в Ростове, как-то за ужином, когда собралась вся семья, сказал, что будем стоять до последнего. И посоветовал нам перебраться в центр города, к родственникам, так как предполагал: бои будут идти на окраинах города. А родственники наши жили на Ворошиловском проспекте. Оставили мы деда дом охранять и пошли ночью. Как раз в это время начались уличные бои. Их было немного, но они были. Летели трассирующие пули, горело здание радиокомитета. И мы решили возвращаться домой: зачем лезть в такое пекло? И вот по дороге обратно я видел много наших убитых солдат. Лежали казаки с красными лампасами, лошади.


Е. КОМИССАРОВ. Самое страшное было то, что позади нас, на соседней улице, расположилась немецкая батарея. Наши были в Батайске. Немецкая батарея и наша из Батайска нащупали друг друга и устроили артиллерийскую дуэль. И самое поганое то, что стреляли ночью. Видимо, засекали друг друга по вспышкам выстрелов.

Сидим с соседями в блиндаже и томимся от страха. Шандарахнет немецкая батарея, и слышно, как снаряды уходят: ко-ко-ко! Считаем: раз, два, три. Примерно на двадцатом счете слышим в Батайске взрыв. Прислушиваемся к ответному выстрелу. Опять считаем. На двадцатом счете — свист первого снаряда. Спиной чувствую, как снаряд входит в землю. Он не взрывается сразу. Свист обрывается. Мгновение тишины. Взрыв! Все вокруг мощно встряхивается. На крышу блиндажа сыплется земля. Взрывная волна проникает в блиндаж и тушит свечу… Второй снаряд, третий… Соседка начинает причитать. Отец рявкает на нее: и без того тошно. Опять бьют немецкие пушки. И все сначала.

Утром вылезаем на улицу и видим: здесь дома нет, тут дом разрушен. Копошатся люди. Вытаскивают убитых, раненых. Убитых нашими же снарядами.

На улице, двумя кварталами в сторону, стоял дом, в котором в 1935 году наша семья квартировала. В дом попал снаряд. Двое убитых. Хозяйка тетя Нюся и ее отец. Она лежала на кровати больная. Взрывом кровать скрутило и ножкой проткнуло тете Нюсе живот. Ее отцу снесло череп. Потолок забрызган его мозгами. Золовка с грудным ребенком стояла у горящей печи. Их засыпало горящими углями. Ребенка она прикрыла собой. А ей досталось. Перенесли ее к нам домой. И мама пинцетом вытаскивает из ее спины уже остывшие угли. Хозяин дома уцелел. Успел выбежать на крыльцо, взрывной волной его перебросило на соседний двор.

Остро стояла проблема похорон. Отец с трудом достал телегу и под жестким артобстрелом тащился на кладбище. Телеги с убитыми жителями довольно часто попадались на глаза. Поразила воображение одна из них, доверху груженная трупами. Телегу тащила кляча. Болтаются головы, свисают руку, босые ноги… Восковые лица… И я никак не мог этого осмыслить.


Ш. ЧАГАЕВ. Я жил на улице Дальневосточной. А двумя улицами выше, на Профсоюзной, стояло много немецкой техники: тягачи с тяжелыми пушками. На Профсоюзной были расквартированы артиллеристы и водители. Оккупанты вели себя нагло, шарили по домам, забирали все, что им нравилось, приставали к молодым женщинам. Там жила одна старуха — Варвара Ивановна Хренова. На улице ее недолюбливали за крутой, желчный нрав и прозвали Хрениха. У нее в доме стояли пять водителей тягачей. Всем казалось, что она с немцами обходилась лучше, чем со своими соседями. Оккупанты принесли с собой мешок муки, бидон растительного масла и тушу забитого поросенка. Варвара Ивановна была не из робких и потребовала от немцев дров и угля. Те, недолго думая, съездили на ближайший завод «Вулканид» и привезли топливо. Хрениха стала им готовить и часто угощала пирожками.

Позже мне попала в руки фотография. На ней изображены были пятеро немцев, они играли в карты. И надпись на обороте: «Ноябрь 1941 года, Профсоюзенштрассе». Это были как раз те немцы, которые жили у Хренихи, они служили в 60-й моторизованной дивизии 1-й танковой армии генерала Клейста.

Я показал эту фотографию одной женщине, которая жила рядом с Хренихой, и она рассказала мне ее историю. Немцы часто выпивали, а напившись, начинали охотиться за молодайками и тащить их в дом к Хренихе. Но та чувствовала себя все увереннее. И терпела это безобразие недолго. При очередной гулянке постояльцев со своими «фрау» старуха схватила веник и с бранью выгнала женщин со двора.

Утром 25 ноября советские самолеты стали бомбить фашистскую технику на улицах Ростова. По городу поползли слухи о скором наступлении наших войск со стороны Новочеркасска и Батайска. Немцы начали постоянно прогревать двигатели своих тягачей, вид у них стал озабоченный. Хрениха поняла, что немцы скоро станут драпать и решила на прощанье угостить их. В ночь с 27 на 28 ноября она замесила тесто с какой-то отравой, в мясной фарш добавила крысиного яду. Днем немцы начали собираться в дорогу. Варвара Ивановна нажарила им в дорожку ведерко пирожков и поставил на стол. Один из немцев потребовал, чтобы старуха отведала пирожок на глазах у них. Она, перекрестившись, съела два пирожка. Немцы схватили ведро, сели на свои машины и поехали в сторону Гниловской. Вскоре Варвара Ивановна почувствовала себя плохо и быстро пошла к соседке. Взяв ведро с водой, она стала жадно пить. «Варя, что с тобой? Чего ты наелась?» — спросила удивленно соседка. — «Плохо мне, помираю я…», — тихо ответила Варвара Ивановна и упала. Собрались другие соседи, пытались ее спасти. Но Варвара Ивановна скончалась. Так никто и не понял, что же случилось.

А днем 29 ноября советские войска освободили Ростов. Через несколько дней на окраине города обнаружили пять немецких тягачей с окоченевшими водителями.

Владислав Смирнов - "Ростов под тенью свастики". Отрывки из книги. Часть 3.

14 февраля 1943 года - День окончательного освобождения Ростова-на-Дону от фашистов.Владислав Смирнов - "Ростов под тенью свастики". Отрывки из книги.


Расстрелянный Витя Черевичкин.



А. АГАФОНОВ. Когда наши, вошли в город, в первый же день появилась нота Народного комиссариата иностранных дел, подписанная Молотовым: «О зверствах немецко-фашистских захватчиков в Ростове-на-Дону» и листовки. Там, в частности, сообщалось о расстреле 14-летнего мальчика из ремесленного училища — Вити Черевичкина.

Убитого Витю Черевичкина я видел, мы бегали туда. Хотя расстрелян он был не там, где говорилось в листовке. Он был расстрелян в парке имени Фрунзе. И был он постарше. Но это я узнал позже, когда собирал материалы о нем для своей повести. А тогда мы просто увидели: он лежал без головного убора, как бы прислонившись к стене. Пули вырвали клочки из его ватника. Держал он в руках обезглавленного голубя. Рядом валялись тушки других голубей. Потом он стал легендарным. Его именем назвали улицу, сложили песню «Жил в Ростове Витя Черевичкин». Кинокадры и фотодокументы о нем фигурировали на Нюрнбергском процессе.

М. ВДОВИН: Ведь как воспитывали нас до войны: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Рабочие против нас воевать не будут. Наоборот, рабочие объединятся и вместе будут воевать с буржуазией. Мы же ожидали, что придут немцы, придут рабочие, как же они будут с нами воевать? А оказалось: пришли звери. Мы все это с мальчишками обсуждали. Какие кинофильмы были! «Эскадрилья номер пять», «Глубокий рейд», «Если завтра война», какой-то там удар, «Борьба за Киев», где показывали будущую войну, вот только почему-то наши противники были одеты в форму французской армии, но разговаривали по-немецки. Идея была такая: вражеские солдаты поворачивают оружие против своих же буржуев. Все эти фильмы мы смотрели не по одному разу. Вот какую войну мы ждали. Ведь мальчишки особенно всему этому верили. Поэтому то, что произошло, было для нас полной неожиданностью.

[Spoiler (click to open)]

М. ВДОВИН. Чему был свидетелем весь Ростов между первой и второй оккупациями. Глупая, бездумная попытка овладеть Таганрогом — штурм Самбекских высот одной пехотой зимой 1941–1942-го года. Буквально несколько бригад морской пехоты Тихоокеанского флота прошло через Ростов. Шли моряки в черных полушубках, молодые, красивые… И больше они не вернулись. Город был наводнен комендантскими патрулями по той причине, что солдаты из азербайджанских дивизии, не дойдя до фронта, до Самбека, разбегались. Беглецов потом вылавливали в Ростове и в штрафбаты посылали. А моряков жалко, погибли ни за что. Там сейчас под Матвеево-Курганом стоит якорь.


ЖЕЛЕЗНАЯ ПЯТА «НОВОГО ПОРЯДКА».


Е. КОМИССАРОВ. Вскоре я услышал странное, непонятное слово "эвакуация". Оказывается нам надо было уезжать в какую-то Среднюю Азию.

Эвакуировались целыми предприятиями. С оборудованием, семьями. Готовился к отъезду и кожзавод, где работал отец. Мать сушила сухари, упаковывали вещи. Когда дело дошло до самого отъезда, возникла проблема, как утащить вещи на вокзал. Вещей было много. Тогда отец соорудил небольшую платформу из толстой фанеры, посадил ее на шарикоподшипники. Навалили на нее все и поволокли.

На вокзале нас встретило удручающее зрелище. Обессиленные люди подтаскивали свои вещи. Городской транспорт тогда уже не работал… А многие жили далеко от вокзала. На руках — дети. Многие побросали свои вещи по дороге. Старались сохранить продукты.

Было уже темно. Сам вокзал сгорел. Стоял лишь его скелет. Воняло гарью. Посадка шла ночью. Походила она на штурм средневековой крепости. Никаких билетов, никаких проводников. Вот вагон. Вот толпа. Вот груда вещей. Высокие ступеньки и узкие двери. Вся эта орущая возбужденная детским плачем масса людей была неуправляемой стихией. Когда мы подошли, люди лезли уже в окна. Пока мы смотрели, разинув рты, на это действо, телегу нашу уволокли. Отец кинулся наугад. Оказалось в нужном направлении и наскочил на вора. Вещи отбил.

Он все-таки не растерялся в этой каше. Подлез под вагон с обратной стороны крепко постучал в дверь. Высунулся какой-то железнодорожник. Отец всучил ему пачку денег. И мы вскоре втащили свои вещи с обратной стороны.

Сражение продолжалось внутри вагона, когда поезд уже тронулся, как занять место, куда деть вещи? И что удивительно. Как только состав втянулся на мост через Дон, наступила полная тишина. Мост после бомбежки был аварийный. Все знали это. И каждый думал: «Пронеси, Господи!». И пока последний вагон не миновал мост, никто не трепыхался. Но уж когда состав прополз мост, атаки за места возобновились с прежней силой.

Постепенно к людям вернулось их человеческое лицо. Разложили продукты, стали угощать тех, у кого их не было.


Л. ШАБАЛИНА. Весной 42-го Ростов снова стали сильно бомбить. Сначала мы прятались под столом. К нам прибилась какая-то большая собака. Когда немцы налетали на город, они иногда с самолетов бросали бочки со смолой. И вот эта собака попала под смолу и ходила вся черная. И потому нас никто с ней не пускал прятаться. А потом нас стала звать к себе баба Дора, мать соседа Петра Котлярова: «Идите к нам, вместе умирать будем».

Т. ХАЗАГЕРОВ. 22 июня 42-го года была жуткая бомбежка. Может быть, немцы так хотели отметить годовщину войны. Это случилось часов в 16–17. На улицах было много гуляющих. А наша служба противовоздушной обороны не успела дать сигнал тревоги. Бомбы упали в районе горсада прямо в толпу людей. Было очень много трупов. На телегах везли кровавое месиво. Страшно смотреть было! Какова была цель такой бомбежки? Трудно сказать. Никаких важных военных объектов рядом не было. Наверное, чтобы запугать людей.


А. АГАФОНОВ. Уличных боев летом 1942 года в городе тоже не было. И снова баррикады мешали нашему отступлению. На нашей баррикаде появился лейтенант и два бойца. Сказали, что они будут держать здесь оборону. Прикрытие, наверное. Они заходили к нам во двор, разговаривали с женщинами. Лейтенант показывал еще фотографию своей семьи. Немцы, конечно, их убили. Женщины похоронили их прямо на улице, у стены дома. Позже, уже в 60-е годы, на этом месте как раз поставили какую-то забегаловку. Жильцы дома долго протестовали, говорили, что здесь похоронены в годы войны красноармейцы. И наконец, добились своего — забегаловку убрали. Стали раскапывать могилу. Сначала показались сапоги, потом останки. Искали паспорта, но никаких документов не нашли. Фотография истлела, на ней уже ничего нельзя было разобрать. Их перезахоронили. И ту щель, куда в 41-м закопали снаряды, тоже вспомнили. Начали газ проводить, жители и показали, где они зарыты. Приезжали саперы, обезвреживали их.


Л. ГРИГОРЬЯН. Перед самым приходом немцев мы с бабушкой, мамой, соседями начали своим пехом отступать. Дошли до Александровки. Попали под обстрел. Прятались в доте. Для боевых действий он не пригодился, а вот нам послужил. Из этого дота мы и услышали немецкую речь. Выбрались и пошли обратно — по домам.


М. ВДОВИН. В первую оккупацию отец, его звали — Алексей Николаевич, уходил из города. Эвакуации мирного населения практически не было. Приехал сюда Семен Михайлович Буденный (это было в 42-м году) и сказал: я Ростов в 20-м году брал, я его и оборонять буду. Для немцев здесь будет могила, второй Севастополь. Для того, чтобы выехать из города, даже совсем недалеко, нужно было иметь разрешение. Чтобы выехать в другой город, необходимо было иметь вызов из этого города и согласие местных властей. Так вот, моя крестная мать, старшая сестра мамы, жила в Грузии. Она прислала свое согласие принять нас, справку Кутаисского горисполкома, что жилплощадью она обеспечена и может приютить семью своей сестры. Куда только не обращалась моя мать, куда только не ходила — и в милицию, и в городскую администрацию, разрешение на выезд не дали. Ростов, мол, сдаваться не будет, а будет обороняться, вы нужны здесь. А немцы подошли к Ростову стремительно. Уже позже я узнал, что причиной такого стремительного наступления был разгром наших армий под Харьковом.
Когда я учился в 1951 году в РИИЖТе, нас повезли на лагерные сборы в Сталинград, в полк железнодорожных войск. И вот наш взводный, ветеран войны, участник харьковского сражения, рассказывал (он был в плену); немцы нас под Харьковом в плен сначала не брали, так торопились вперед. Нас окружили, разбили, Мы бежим по дороге, как стадо, а немцы на машинах, на танках нас обгоняют и кричат: «Рус, уходи! Рус, уходи в сторону!» Передовые войска рвались на юг, пленных уже подбирали тыловые части. Вот такой страшный был прорыв, и падение Ростова было тоже результатом харьковского поражения советских войск. Я в 1993 году по телевидению видел четыре немецких кинофильма, выпущенных в ФРГ к 50-летию завершения Сталинградской битвы, в них была и кинохроника. И в самой первой серии прошла такая информация: на фоне портрета Тимошенко немецкий генералитет на полном серьезе, с участием Гитлера обсуждает вопрос о награждении Тимошенко рыцарским железным крестом за то, что он «помог» Германии под Харьковом. После этого поражения Красной Армии немцы двинулись на Волгу и на Кавказ.

Конечно, кто-то пытался выбраться из города сам, когда фашисты уже приближались к Ростову. Но потом все вынуждены были вернуться. Немцы наступали настолько стремительно, что, когда народ побежал, многие попали в те места, где были уже немцы. Предприятия начали эвакуировать 12 июля. Все были мобилизованы на строительство оборонительных сооружений. Их строили как в самом Ростове, так и за городом. Была объявлена норма часов отработки на строительстве этих самых сооружений. Какая была норма, я уже не помню. И если ты справки не предоставишь о том, что ты, скажем, в феврале отработал нужное количество часов, хлебную карточку на март не давали. Норма на хлеб была введена еще в сентябре 41-го года. Рабочие получали 800 граммов хлеба, служащие — 600 граммов, иждивенческая и школьная норма — 400. После же второй оккупации с 1 апреля нормы были снижены: рабочие — 600 граммов, иждивенческая, школьная карточка — 300 граммов.

Оборонительные сооружения строились так — перекапывалась улица, оставлялся только узкий проход возле дома. И возводили кирпичные баррикады метровой толщины. Оставался и проезд для трамвая. Бойницы были направлены на север и на запад — оттуда немцы пришли в ноябре 41-го. А во второй раз немцы пришли с востока, со стороны Новочеркасска. В этих баррикадах «завязли» наши танки и другая техника при отступлении. Танки были, правда, в основном легкие — БТ-5, ВТ-7, БТ-26. В том районе, где мы жили, я видел их десятка полтора. Видел я один танк Т-34, он стоял напротив главной проходной Лензавода по проспекту Ставского и один КВ — на углу Московской улицы и Буденновского проспекта. Было много машин. Немцы эти грузовики позабирали себе. Что меня удивило: из танков БТ-26 они вытаскивали моторы, очевидно, к их танкам они подходили.


М. ВДОВИН. Жуткая бомбежка была 22 июня, в годовщину начала войны. Началась она приблизительно в семь часов вечера. Была тихая ясная погода. Я шел по Садовой улице, потом свернул в городской сад. В центре было много народа. Люди стояли на трамвайных остановках. На углу Буденновского и Островского был спецмагазин для детей — там стояла очередь. В это время вой моторов пикирующего самолета и свист бомб. Я шел как раз по главной аллее сада. Сразу метнулся в сторону и упал. Раздалась серия взрывов. Самолет сбросил много мелких бомб в квадрате переулков Островского, Соборного, улицы Садовой и Темерницкой. Одна из бомб разорвалась на вершине фонарного столба на углу, у входа в нынешний ЦУМ (тогда там была библиотека госуниверситета) и накрыла сверху осколками все трамвайные остановки. Страшно, что там было, — кучи тел.

После этого городской комитет обороны принял решение: взорвать колокольню у собора — она служила ориентиром для фашистских летчиков. Был назначен день взрыва и время — три часа ночи. Все население, жившее в округе, эвакуировали. Ее взрывали целую неделю, но так взорвать и не смогли — дошли только до половины. Постройка была очень крепкая. И уже после войны пленные немцы ее разбивали и сбрасывали кирпичи.


М. ВДОВИН. В феврале-марте 1942 года разведывательные полеты немецкой авиации были почти ежедневными. Но город не бомбили. Как сейчас помню, 11 апреля звено пикировщиков совершило налет на станцию Ростов-Гора, где-то около 18 часов вечера. Это нынешний район улицы Мечникова, Комсомольской площади. Станцию разбомбили. С середины июня начались ночные полеты над Ростовом, иногда сбрасывали мелкие бомбы. Но первый массированный налет на город состоялся 8 июля. Он продолжался около трех часов. Налет был страшный. На следующий день Ростов не бомбили, и мы с отцом пошли к нашим родственникам. По Буденновскому было очень много воронок и разрушений. Стояли разбитые трамваи. После 8 июля трамваи больше уже не ходили. Их пустили только 1 июня 43-го года. 10-го снова был налет. У путепровода через железную дорогу была большая нефтебаза, стояли цистерны — это там, где сейчас идет поворот на улицу Портовую. Цистерны загорелись, был страшный пожар. И с тех пор ежедневно — по несколько массированных налетов. Тут у людей выработалась своя система самоспасания. Щели, убежища мало помогали. Люди прятались под кровати. Оставался живым в разрушенном доме тот, кто прятался под кроватью, потому что спинки и сетка кровати удерживали обломки, когда потолок обрушивался. Это относится, конечно, к небольшим домам. Соседи знали, где засыпанных искать. Бомбежки продолжались по 21 июля включительно. 21-го бомбежка была сутки: как утром началась, так весь день и всю ночь. Видимо по приказу отступающих наших частей фабрика ДГТФ была взорвана, подожжена, и гудок гудел всю ночь. Это был сигнал к оставлению города. 22 июля немцы бомбили переправы. Через Ростов шли наши отступающие части. К вечеру передовые части противника уже вошли в город. 23-го и 24-го шли уличные бои. К вечеру 24-го немцы Ростовом овладели полностью. 25-го оккупанты стали ходить по дворам, собирать мужчин и меня подхватили. Мне было 13 лет, но рост у меня высокий был. Построили всех в колонну, повели в полевую комендатуру. Она помещалась на Ростов-Горе. Как только Комсомольскую площадь перейдешь, по четной стороне стоит группа белых трехэтажных домов. Оттуда людей разводили на уборку города — убирать трупы. Убитых было очень много. Своих немцы хоронили сами. А наших военных и мирных жителей собирали ростовчане.


14 февраля 1943 года - День окончательного освобождения Ростова-на-Дону от фашистов.Владислав Смирнов - "Ростов под тенью свастики". Отрывки из книги.


В. КОТЛЯРОВА. Вторая оккупация немцев тоже была внезапной. Самые первые детские впечатления, а мне было в 42-м 8 лет, врезались в память. Немцы купаются у нас во дворе. Был жаркий день, и они плескались у колонки голые. Нисколько нас не стесняясь. И еще запомнились их огромные лошади. Они их тоже мыли. Потом они поставили в Кировском скверике деревянные настилы для уборной. И не стали делать загородку. Усядутся, выставят голые задницы. Они нас вообще за людей не считали — как говорила мама.

А мне дед рассказывал, что в этом скверике у немцев в 1918 году было кладбище. А нынешние этого, конечно, не знали. Вот дед и говорил: «Пусть теперь они на могилах своих соотечественников в уборную ходят».

Л. ВВЕДЕНСКАЯ. После первой оккупации мой муж снова работал военным комендантом города. Он мне потом рассказывал перед самым вступлением немцев, летом 42-го, раздается в комендатуре телефонный звонок из какого-то продовольственного магазина с окраины. Продавщица и говорит «В магазине немцы с автоматами. Можно ли им что-либо продавать?» Муж ей: «Удирайте скорее! И если сможете, запирайте магазин!» Вот психология наших людей: все спрашивать у начальства, даже в такой нелепой ситуации. Так муж узнал, что немцы уже в городе. Уходил он одним из последних. Машина попала под бомбежку. Он успел открыть дверцу и выпрыгнуть в кювет, а через несколько секунд автомобиль вместе с водителем взлетел на воздух.


В. ВИННИКОВА. Недалеко от нас горели склады. Зарево было видно издалека и такой треск стоял, что просто жуть. Немцы входили в город веселые. Сидят на танках, машинах, улыбаются смеются… Я смотрела в щелку, через забор.


Т. ТАРАСОВА. Перед приходом немцев мы сидели 8 суток в подвале — прятались от бомбежек. Это дом на Соколова и Станиславского, за Госбанком там сейчас во дворе «Союзпечать» находится. И вот немцы заходят во двор. А у нас один сосед немного говорил по-немецки. Он вышел и стал объяснять, здесь только старики, женщины и дети. Немцы стали кричать пусть мол, выходят. Хотели проверить. И вот мы стали выбираться из подвала. Мне было 10 лет, а идти я тогда не могла — все тело было в чирьях. Мама меня вынесла, на руках. И вот первое, что я увидела, направленное на нас дуло автомата. Страшно было, словами не рассказать. Но немцы нас не тронули. Походили по двору, кое-что забрали в квартирах, велосипеды в первую очередь.


Э. БАРСУКОВ. Многие эвакуировались. В пустые квартиры стали заселяться чужие люди. На улицах валялись горы книг. Их рвали, выбрасывали в окна. Особенно много выкидывали политической литературы, портретов Сталина. Те, кто постарше, помнили немцев по 1918 году, когда они оккупировали Ростов. И говорили: «Не надо поднимать панику. Немцы — культурная нация, ничего плохого нам не сделают». Отрезвление пришло очень быстро. Начались облавы, улицы перекрывались. Мой дядька, Павел Иванович, попал в такую облаву, и его чуть не расстреляли.


Н. КОРОЛЕВА. Через некоторое время как немцы пришли, нам предложили сделать какие-то прививки. Ходили по квартирам и говорили об этом. Прихожу я в ближайший пункт, там полно народу. Сидит врач в белом халате, медицинские инструменты… А люди, которые народ собирают, то выходят из комнаты, то заходят. Все толкаются, а подходить не решаются. Я была смелая. Приблизилась к столу. А врач мне тихонькой говорит: «Уходите отсюда!». Я попятилась — и ходу оттуда. Что потом там было, не знаю. Но говорили, что одни заболели после этих уколов, другие умерли.


В. СЕМИНА-КОНОНЫХИНА. Рядом с нашим домом были огороды. Немцы поставили там орудие. Наверное, дальнобойное. Стоял страшный грохот. Была жара, немцы ходили в трусах, так у пушек в трусах и стояли. Пушка стреляла дня три.
На 2-й Кольцевой улице в Красном городе-саде, где мы жили, была школа. Немцы там разместились. Стали копать яму во дворе, забивать столбы. А мы бегали смотреть. Это они сделали туалет. И не стали его загораживать. Показывали абсолютное презрение к нам.


М. ВДОВИН. Что обидно: я не знаю, или это делалось преднамеренно, или это был наш порочный стиль, но информация запаздывала очень сильно. Мы никогда не знали, что и где происходит. Когда отправляли эвакуированных на юг, в сторону Сальска, никто не знал, что танки немцев уже устремились туда. И вот туда была отправлена редакция сатирического листка «Прямой наводкой». В 1942 году дополнением к газете «Молот» стал выходить этот листок: в нем высмеивались немцы, печатались анекдоты о них, была критика фашистской верхушки, оккупационного режима. Листок этот, как и сама газета, стоил 20 копеек. Редактором его была Елена Ширман. Редакция, в полном составе попала в плен, и их всех расстреляли.

При бомбежке Ростова немецкой авиацией наших так называемых, ястребков и близко не было видно. С немцами в небе воевали одни зенитчики. Истребители появились только в 43-м году.


М. ВДОВИН. 9 августа немцы вывесили приказ: евреям готовиться к переселению. Оно начнется 11 августа. Национальность устанавливалась по отцу. Если отец еврей, мать русская — дети считаются евреями. Если наоборот — мать еврейка, то дети — русские. С собой полагалось иметь личные вещи, продукты на несколько дней и ключи от квартиры. Со сборных пунктов их отправляли в Змиевскую балку и там расстреливали. Как потом сообщила наша печать, было уничтожено свыше 11 с половиной тысяч евреев.


Н. КОРОЛЕВА. Сын, Сергей, мальчишкой тоже везде лез. Однажды он видел, как вели колонну наших людей.

Он и пошел за ними следом, потихоньку сзади крался, не показываясь. Их привели в Змиевскую балку, поставили перед рвом. А он спрятался в лесопосадке. А когда стали стрелять, испугался и вернулся другой дорогой. Но домой не пошел, а зашел к товарищу, Алику Лебедеву, и все ему рассказал. А мне ничего не говорил, боялся, что я после этого не буду его выпускать из дома. Я от него все потом узнала.

Еще он рассказывал о таком случае: колонну наших военнопленных положили на улицу и пустили по головам танки. Он слышал хруст костей. Когда он стал поэтом, о войне практически ничего не писал. Она оставила в его памяти тяжелый след, но одновременно усилила и чувство гордости, справедливости. Он всегда защищал слабых.


М. ВДОВИН. После того, как были расстреляны евреи, 11 августа 1942 года, ростовский бургомистрат (а бургомистра немцы привезли с собой, его фамилии была фон Тиккерпу) провел перерегистрацию всех погорельцев, тех, у кого были разрушены дома, и их вселяли в еврейские квартиры. Лучшие квартиры, конечно, забирала немецкая администрация. Еврейские квартиры и квартиры эвакуированных были объявлены конфискованными и перераспределялись.

Старики, которые знали немцев по первой оккупации (а в 1918 году немцы были полгода в Ростове), рассказывали: это были тогда совсем другие немцы. С теми можно было поговорить по-человечески, общаться, как с людьми. Эти же были звери в человечьем облике. Вот так их смог «перевоспитать» Гитлер.


А. ГАВРИЛОВА. При немцах я работала на своем же железобетонном заводе. С утра до вечера. Делали какие-то балки. Наверное, для мостов. Давали за работу свежую рыбу, хлеб… Но немного. Хлеб был как будто с землей. Говорили, что наши, уходя, подожгли элеватор, часть пшеницы сгорела, а из обгорелой делали хлеб. Хлеба, конечно, не хватало, у меня куча детей. Голодали страшно. Даже пухли от голода. Наберу я старых досок от заборов в мешок — и на базар. Продам, куплю пол-литровую баночку полуочищенной пшеницы. Растолку дома, заварю в воде и хоть как-то детей накормлю. Но из шестерых двое все равно умерли.

Б. САФОНОВ. Недели через две, как вступили немцы, вышел приказ: всему еврейскому населению надеть желтые звезды, запереть квартиры на ключ с биркой с адресом, взять ценные вещи и явиться в комендатуру. Она располагалась на Пушкинской, там, где сейчас музей изобразительных искусств. Якобы для переселения.

У нас в доме была соседка, еврейка Марья Михайловна Милишкевич. Очень хорошая женщина. У нее муж был немец. С началом войны его и сына, а он был уже взрослый, переселили в Сибирь. Мы ее отговаривали, чтобы она не ходила в эту самую комендатуру. Но она пошла. А оттуда — за город и в противотанковые рвы…

Владислав Смирнов - "Ростов под тенью свастики". Отрывки из книги. Часть 4.

14 февраля 1943 года - День окончательного освобождения Ростова-на-Дону от фашистов.Владислав Смирнов - "Ростов под тенью свастики". Отрывки из книги.


Группа арестованных советских граждан. Подпись на немецком фото "Ростовские партизаны". 1942 год.


Л. ГРИГОРЬЯН. Мы все очень боялись: у меня отец армянин, а мать еврейка. Мы немедленно бросили свою квартиру и ушли к другой бабушке, матери отца. Не то чтобы подальше, а туда, где нас не знали. И мама пряталась две недели в погребе, по ночам мы носили ей еду. А потом ее прятали две старушки, очень верующие, совершенно ей незнакомые. Они понимали, чем рискуют, а рисковали они своей жизнью. Они ее прятали, наверное, месяц, пока тетя не выправила маме фальшивый паспорт. По нему она смогла уйти из города.


Б. САФОНОВ. Облаву по городу проводили полицаи. Особенно свирепствовали западно-украинские националисты. Они пришли сюда с немцами. У них была своеобразная форма. Говорили они по-русски хорошо, но все-таки с заметным акцентом. Они были очень жестоки. Не столько немцы издевались над русскими, сколько полицаи.

П. ВЕРЕТЕННИКОВ. Когда немцы пришли, настроение у многих было подавленное. Вернулись те, кто не успел уйти далеко, И я даже такие разговоры слышал: две бабки во дворе обсуждали: еще неизвестно, при Сталине хуже жили или при Гитлере хуже будем жить. Организованность немцев, их техника на психику сильно давили.

А мне дед сразу сказал; подавятся фрицы. Больно большой кусок захватили — не проглотят. И рассказывал, что есть такая книга у писателя Лескова «Железная воля». В ней говорится о том, как поспорили русский и немец, кто кого победит. Немец все своей железной волей хвастался. Так он в конце концов, как ни побеждал, русскими блинами объелся и подавился.

Я, когда вырос, все искал эту книгу. Но Лескова у нас долгое время не жаловали, не издавали. И только в 60-е годы я нашел эту повесть. Правы оказались Лесков и мой дед. Немцы многое учли, когда на Россию полезли, но чего-то там, в своей хваленой Германии, недорассчитали. Наверное, русский характер — он ведь учету, тем более немецкому, плохо поддается.

[Spoiler (click to open)]

А. ГРИГОРЬЯН. Где-то в конце августа стали обходить дома, приглашать детей в школу, для знакомства. Недалеко от физмата университета, который разбомбили, был и костел, и школа. Пришло несколько десятков человек. Я зашел и удивился: там выступал с речью Александр Прокофьевич, он был до войны завучем 36-й школы. Сухопарый с брюзгливым лицом. Очень противный, мы его и раньше не любили. Он говорил: «Наступили новые времена. Немцы освободили нас от большевизма. Мы теперь свободные люди. Вы должны хорошо учиться, слушаться властей, и все будет прекрасно». Как дико было слушать такое. Все стояли в изумлении и молчали. А я вообще был в ужасе. В школу я не пошел. Судьба этого учителя мне неизвестна.


В. ЛЕМЕШЕВ. Там, где стоит сейчас кинотеатр «Ростов», находился рядом какой-то завод: кирпично-бетонные стены, перекрытия — там был склад, и лежали в нем самые разнообразные материалы. Охранял его румын. Нам, мальчишкам, главное было перескочить забор, а внутри мы уже ходили свободно и выбирали, что надо. Как-то натолкнулись в одном месте на грампластинки, красивые такие, лаком покрытые… Не знаю сам, зачем, но набрал я их. Думаю, где-нибудь понадобятся. И была там пачка этикеток. Взял их и драпанул. А на этих пластинках не было этикеток. И пришла мысль: вырезать их и наклеить. На обороте тех самых этикеток, что я нашел, по кругу стал писать гуашью, это я уже умел делать — у меня рано проявились способности художника. Пишу: «Рио-Рита», «Брызги шампанского». И сверху олифой покрываю, чтобы блестела этикетка. За сутки она высыхает. И тащу на базар. Шли они с молотка — новенькие ведь. Мы загнали с приятелями несколько пачек этих пластинок, но не знали, что же на них записано на самом деле. А потом одному из нас пришла мысль: давайте хоть послушаем, что мы продаем. Нашли у кого-то патефон. И что вы думаете там было? Речь товарища Сталина «Враг будет разбит! Победа будет за нами!». А пластинка, которой мы торговали, была одна и та же. Когда мы услышали эту речь дома у моего друга, его чуть не выдрали за такие вещи. А на рынке, слава Богу, — тишина. Наверное, люди думали: это партизаны орудуют. Кто-то, может, и хотел бы донести, да побоялся: за прослушивание такой записи мог поплатиться и он сам. Так страх неожиданно и по-разному влиял на людей.


Ю. ТУРБИНА. На рынке ходили полицаи. Немцев все боялись — ведь за малейшую провинность — расстрел на месте. Особенно оккупанты зверствовали, если убивали их людей. На 34-й линии, недалеко от лесной школы, убили немца, так они сразу вывели заложников и тут же расстреляли. За одного — 50 человек — стариков, детей — без разбора. В один из таких расстрелов попали и наши друзья.

Что меня настораживало, что немцы делали какие-то прививки. Кто не делал, тому не давали карточки на хлеб. И хлеб был такой черный и мокрый — месиво, его и хлебом-то назвать нельзя, неизвестно, из чего он был сделан. Голод к концу оккупации был такой, что ели все. У нас на Соляном спуске был завод, там лежала кожа. Она была соленая, чем-то пересыпанная, воняла нафталином, и все равно, когда немцы ушли, мы ездили туда на санках за этой кожей. Люди варили ее и ели.


14 февраля 1943 года - День окончательного освобождения Ростова-на-Дону от фашистов.Владислав Смирнов - "Ростов под тенью свастики". Отрывки из книги.


Румынские солдаты на перроне железнодорожного вокзала в Ростове-на-Дону. Сентябрь 1942 года.


Н. КОРОЛЕВА. Моему сыну Сергею было в 1942 году 8 лет. Мы жили на Братском, рядом с техникумом. Там немцы получали пайки, и все время стояли машины. Как-то приходит наш сосед, испуганный… «Заберите своего сына, не выпускайте его из дома. Он на борту машины написал: «Смерть немецким оккупантам!» Я его схватил, рукавом надпись стер. Хорошо, что немцев рядом не было — расстреляли бы. Я — Сережу ругать. А он: «Так я же посмотрел вокруг — никого не было».


В. ГАЛУСТЯН. Нас с мамой должны были угнать в Германию. Вышел приказ: отправке подлежали все от 1900 года рождения до 1927. И как раз мама родилась в 1900 году, а я в 1927 г. Но у мамы все время болело сердце. И районный врач Горгелич помогла маме освободиться — дала справку. А мама была великолепная шляпочница. И в знак благодарности сшила врачу две шикарные шляпки с полями, окантованными шелковыми шнурками. По тем временам это была настоящая роскошь.

Я маме сказала: «Ни за что не поеду в Германию!». Я знала, что в Ростове есть партизаны. И хотела уйти к ним. Часто стояла и читала их листовки. В них призывали к сопротивлению фашистам. Еще писали: «Ждите нас! Мы вернемся!» Я ждала — вдруг кто-то из них подойдет и скажет: «Девочка, пойдем к нам». Я хотела даже свое подполье организовать.


А. КАРАПЕТЯН. Немцы поделили город на части. В Нахичевани стояли в основном румыны, и здесь была румынская комендатура. На Сельмаше расположились преимущественно чехословаки. В центре была немецкая комендатура. Были, конечно, еще и небольшие комендатуры. Деньги ходили и наши, и немецкие.


А. КАРАПЕТЯН. Задолго до вступления наших войск в Ростов была слышна артиллерийская канонада. Начались бои на дальних подступах к городу. Информации о том, что происходит, у нас никакой не было. Один раз я рискнул, достал приемничек «СВ-9». Но электросвета не было. Рядом с нами находилась комендатура, и к ней шел кабель. Я взял две иголки, воткнул в кабель и запустил приемник. Один только раз послушал, но хоть узнал, что немцев разбили под Сталинградом.

А на другой день немцы делали обход кабеля, проверяли, нет ли утечки электроэнергии. И кто-то наткнулся на мой провод. Зашли к нам в дом. Меня отвели в немецкую комендатуру. Она находилась на Советской, где-то между 13-й и 18-й линиями. Там меня били до умопомрачения. Хорошо, что нашли только провод, приемник я спрятал. А то бы расстрел без разговора.

Но меня тогда спас Роджер, стоял у нас в доме на постое румынский офицер. Он за меня заступился, его сестра и мать попросили. Вообще этот Роджер был лояльным к нам. Когда мы голодали, он иногда приносил какой-нибудь обед.


Л. ГРИГОРЬЯН. В городе работали и кинотеатры, но в кино я не ходил. По городу были расклеены плакаты, листовки. Самая популярная: «Гитлер — освободитель». Он был там изображен стоя, подбоченясь, со своей усатой мордой, в форме. На рукаве — повязка с фашистским знаком. Вторая такая — еврейское лицо карикатурное: выпученные глаза, горбатый нос торчит… Лицо наполовину красное, наполовину-желтое. На красной части лица надпись по-русски, на желтой — по-украински. «Кто виноват, что ты недоедал? Жид! Кто виноват, что ты бедствовал? Жид!» Огромный такой плакат, метрового размера. Была еще огромная карикатура на Сталина. Он нарисован там был огородником у шалаша. Вокруг черепа, черепа, черепа… И стишок: «Есиф Сталин в шалаше, смотрит с радостью в душе». По качеству рисунки были выполнены очень плохо.


Л. ШАБАЛИНА. Иногда мамка с менки привозила из села семечки. Мы их жарили и продавали. Торговала я. Сидела с ведерочком на углу Кировского сквера и нашей улицы — рядом со своим домом.

И вот один раз подходит ко мне какой-то немец, запускает руку в ведерко и начинает набивать карманы. А сам приговаривает: «Сталинский чоколад, сталинский чоколад». Что я могу сделать?

А по аллейке сквера, по самой крайней, которая примыкает к улице Суворова, часто прогуливался генерал. Был он подтянутый, холеный. И ходил с хлыстом в руках. Увидел он эту сцену, подошел сзади и как перетянет этого немца хлыстом. Тот вытянулся перед ним. Генерал что-то сказал ему, и он сразу убежал.

Тогда генерал берет меня за руку и ведет к нашему дому. А через двор от дома, в здании управления завода имени Ворошилова стояла какая-то немецкая часть и там солдаты получали прямо на улице питание из полевой кухни. Как раз был обед. Генерал что-то сказал повару, который раздавал еду и показал на меня. А немецкие солдаты стояли с котелками в очереди. И вот когда очередь закончилась, повар показывает мне знаком: неси, мол, миску. Я не сразу поняла, а потом побежала и принесла мисочку. Он мне положил черпак каши с тушенкой.

С тех пор мы, я и мои сестры, а иногда и другие ребята, с нашего двора, рассаживались на бордюрчике со своими мисками и ждали, когда немцы получат свои порции. И тогда подходили к повару. И если, что-то оставалось, он нам давал — в основном эта была каша или суп. Давал, конечно понемногу, но для нас полуголодных, это была большая поддержка…


14 февраля 1943 года - День окончательного освобождения Ростова-на-Дону от фашистов.Владислав Смирнов - "Ростов под тенью свастики". Отрывки из книги.


Жительницы города срезают мясо с убитой лошади на ул. Почтовой - Станиславского возле Центрального рынка. Август 1942 года.


А. КАРАПЕТЯН. Румыны ходили вечно голодные. Зайдут в хату и ищут, что бы забрать. Как румыны появлялись на улице, нужно было все прятать. По карточкам давали немного обгорелого хлеба, так и тот румыны могли отобрать.


А. ПАНТЕЛЕЕВ. В 43-м мне было 9 лет. Рядом с нашим домом на Ульяновской находился немецкий штаб. Мы, соседские мальчишки, конечно, крутились рядом. Во дворе повар разливал суп — дородный такой, пухлый, белый. Мы освоились и со своими мисками стали пристраиваться в конце. Если что-то оставалось, он иногда плеснет. А бывало, нальет половник супа, а потом возьмет жменю соли и высыплет туда. И смеется довольный.

Л. ГРИГОРЬЯН. Очень скоро открылись в городе магазины. Был такой комиссионный магазин «Лянде и Буссэ». Я отнес туда свою коллекцию марок. Ее при мне купил один немецкий офицер. На вырученные деньги, по-моему 127 рублей, я купил буханку черного хлеба. И с гордостью принес его бабушке — вот, мол, мой вклад. Деньги ходили советские. В том магазине я видел оригиналы рисунков к «Тихому Дону» и к «Луке Мудищиеву» знаменитого теперь Королькова. Это были ватманы, исполненные карандашом, наверное, эскизы.


В. СЕМИНА-КОНОНЫХИНА. На менку ходили все — жить надо было как-то. Мать — тоненькая, хрупкая, а мешки по два пуда носила. Золотой материал для деревни был: мыло, нитки, сода, керосин, спички, потом шла одежда. А брали, естественно, продукты. Садились в поезд или в машину и — куда судьба забросит. Вот какой случай мне рассказывали: три женщины сели в какой-то поезд, в тамбур. Вагон пустой, едут на юг, трясутся, а дело было зимой. Дверь в тамбур открыта — мороз лютый. Они дверь закрыли и привязали ее. Поезд встал, по ступенькам в вагон поднимается немец. Дергает дверь, кричит, чтобы открыли. Он чувствует, что дверь не заперта, но не знает, кто там. Они уцепились изнутри и держат дверь. Поезд пошел, а немец внизу, на ступеньках. Развязали они веревку и по команде бросили дверь. Немец и сорвался под откос. Они, конечно, страшно перепугались и на ближайшей остановке ушли. Боялись, а вдруг разыскивать того немца будут.


К. ФЕДОРОВА: Мы жили в селе Самарском, но в Ростов приходили менять продукты. Привозили отруби, семечки. Покупали в основном мыло. Однажды приехали со старшей сестрой и попали на старом базаре в облаву. Документы у нас были такие бумажка с фотографией.

Надписи так повытерлись, что еле-еле можно было прочитать фамилию. И вот облава… У кого документов нет, забирали в Германию. Нас с сестрой толпа разбросала в разные стороны, а документы ее были у меня. Сестру мою и взяли. Повели в подвал. Она плакала, кричала: «У меня дети маленькие, а документы у сестры». Один из охранников услышал это и толкнул ее в другую дверь: иди и выйдешь как раз на улицу. Она вышла, и мы с ней встретились на углу.


В. БОНДАРЕНКО. Постепенно мы успели осмотреться. Венгры часто насиловали, румыны обирали. Немцев мы боялись меньше. Они чувствовали свое превосходство и везде это подчеркивали. Но и немцы были, конечно, разные. У нас жил на постое военный врач. Он говорил по-русски, хотя и плохо. Часто приходил вечером домой угрюмый и пил шнапс. Раз он наклюкался так, что мы испугались. А он взял в руки два яблока, с силой ударил одно о другое, так, что они разлетелись вдребезги. И сказал: «Голова Сталина, голова Гитлера — войне капут!»

Он везде носил с собой альбом с марками, наверное, они были очень ценные. А однажды, когда под Батайском была уже сильная стрельба, собираясь, сказал: «Марки оставляю. Если не вернусь — вам останутся». И он не вернулся. Но отец потом выбросил их, чтобы ничего не напоминало того немца.


М. ВДОВИН. Люди жили в основном менкой и все-таки не голодали — спасла рыба. Ее было очень много, и все питались рыбой. Ее солили, вялили… За другими продуктами ездили на менку, в основном в Краснодарский край, в Степную, в Кущевку, даже до Тихорецкой добирались. Немцы с первого сентября, по-моему, всему населению выдали карточки: 300 граммов хлеба на человека. Жизнь на центральных улицах напоминала нашу сегодняшнюю: везде стояли коммерческие палатки, лотки, везде частная торговля. Продавали табачные изделия, сахарин, всякую мелочь.

Вот видел я такую сценку в самом конце июля или в начале августа. Новопоселенский базар. Мы с матерью там ходим. Картошка — четыре рубля килограмм. На те деньги во время войны — это недорого. На рубле тогда был изображен шахтер с отбойным молотком, на трешке — красноармеец, на пятерке — боевой летчик. А на десятке, трех червонцах, 50 и 100 рублях — Ленин. Эти деньги с такой советской символикой так и ходили при немцах. Так вот немец взял несколько килограммов, кажется, четыре, потом говорит: «Айн рубль, айн килограмм». Отдал четыре рубля и пошел, с ним же никто связываться не будет. Ходили и немецкие марки. Немцы установили курс: одна марка — 10 рублей. У каждого немца была пачка советских денег. Потом, после окончания войны, выяснилось, что они привезли много фальшивых банкнот.


14 февраля 1943 года - День окончательного освобождения Ростова-на-Дону от фашистов.Владислав Смирнов - "Ростов под тенью свастики". Отрывки из книги.

Немецкий обоз и колонна грузовиков на улице Ростова-на-Дону. 1942 год.



В. АНДРЮЩЕНКО. Немцы выглядели еще бодро. А вот их сателлиты — венгры, румыны — ходили зачастую обшарпанные, голодные, особенно румыны. Они заходили во дворы, на огороды и подбирали там все подряд. Даже перец ели. Один раз румын забрел в наш огород. Так бабушка его палкой погнала, несмотря на то, что он был с винтовкой. Она вообще бедовая, бесстрашная была.


В. ГАЛУСТЯН. Как-то соседка вернулась домой с рынка и крикнула маме, которая была в глубине двора: «Ты знаешь, какую я новость узнала? Наши-то с американцами договор заключили и скоро те начнут воевать с немцами. Вот теперь их попрут!» Разговор на этом и закончился. Через несколько дней маму вызвали в гестапо. А соседка, тетя Поля, женщина себе на уме, простая деревенская, очень мудрая. Она, когда узнала, что маме пришла повестка из гестапо, сказала: «Это, небось, из-за меня». О том разговоре они и не вспомнили. «Но ты на всякий случай имей в виду, если что-нибудь будут спрашивать про меня, ты им скажи: мы с тобой не дружим, потому что у меня муж плотник, а у тебя — инженер. А ведь мы-то жили-дружили и не думали, у кого какая профессия. Ну, а для немцев это была вроде бы уже и причина. Так и случилось в действительности. Когда она пришла в гестапо, ее спросили: «Где ваш муж?» «Как у всех — на фронте». «А вот у вас был такой разговор во дворе с соседкой, когда вы стояли около крана?» Мама: «А чего бы я это там стояла, когда у нас в кране воды давно нет. Да и как я могла с ней разговаривать, когда у нас с ней нет ничего общего». И ее отпустили.

После этого вызывали на допрос всех остальных соседей и спрашивали: был и между ними такой разговор или нет. Мы, конечно, ужасно нервничали, потому что маме предстоял второй допрос. Она туда должна была идти 5 февраля. А со 2-го февраля немцы начали уже из города эвакуироваться. И вот 5-го числа пришел наш полицейский и стал стучать в дверь прикладом. Мы очень испугались. Я даже уже попрощалась с мамой. Дверь открыли, боялись, что он ее выбьет. А он спросил: «Тут желающие с немцами уезжать есть?» Мы так обрадовались, что он пришел по этому поводу, а не за тем, чтобы вести маму в гестапо, что сказали: «Да-да, конечно. Мы бы хотели, но не можем». И какую-то причину придумали. А напряжение в это время у нас было колоссальное. Полицай опрашивал всех во дворе, не хочет ли кто эвакуироваться вместе с немцами. Он настойчиво стучал во все двери. Не знаю, на всех ли улицах так они ходили, на нашей было так.


В. ГАЛУСТЯН. Кто же донес на маму в гестапо? Мы подозревали одного человека, нашего соседа. Он сам отправил своего сына в Германию. Но у него не сразу это получилось. Как только объявляли, что эшелон сегодня уходит, наши самолеты налетали и начинали сильно бомбить и разбивали пути, чтобы помещать отправке состава. Немцы только соберут людей — бомбежка, и они возвращались по домам. Только соберут, и опять ничего не получается. Так сын нашего соседа возвращался три раза. И последний раз при мне мать этого молодого человека сказала: «Ну, с Богом, не возвращайся больше!». Они говорили, что дали ему письмо к какому-то знакомому немцу в Германии. И думали пристроить там своего дитятю. Но он оттуда не вернулся, так там и погиб.

Но доказательств, что именно этот человек донес, у нас, конечно, не было. А почему мы думали именно о нем? Потому что не раз, когда заходил во двор немецкий офицер, он приглашал его к себе — он говорил по-немецки. Хотя немцы с ним тоже не церемонились. Был даже один такой эпизод. Зашел к нему как-то один офицер. Посидел, поиграл на пианино, поговорил. Потом залез в сундук, забрал, что ему понравилось, взял под козырек, пожал руку хозяину и ушел. Культурно обобрал, так сказать.


Л. ШАБАЛИНА. Люди во дворе жили по-разному. Мы слышали, что в больших домах, где было много интеллигенции, евреев выдавали. Наши же дворовые не выдавали никого. Недалеко жил еврей Канторович. И как его раньше ни шпыняли, но в оккупацию никто не трогал. Он еще на рынке побирался. Недавно я его встретила на трамвайной остановке, совсем старичок, сердце так и кольнуло… Жили во дворе еще две еврейки, сестры-калечки, у них не было пальцев на руках и ногах. Неужели у кого-то из наших поднялась бы рука выдать их? В нашем доме жили еще Орешкины. Немцы отца расстреляли, он был партийным работником. А его дочка таскалась с немцами.


Л. ШАБАЛИНА. В Нахичевани на углу Мурлычевской и 40-й линии партизаны убили немецкого солдата. Оккупанты согнали всех подряд и стали стрелять. А мой дядька как раз в это время там был. Прыгнул в окоп. А там много трупов лежало, и он хотел спрятаться между ними. Немцы увидели это. Стрелять не стали, бросили в окоп газовую гранату, и дядька задохнулся, мать потом еле-еле пробилась сквозь патрули, чтобы его похоронить.

Была у меня с немцами еще одна встреча. Воды в городе не было, и мы ходили за ней на Дон. Таскали на коромыслах. Напротив нас был пищеторг, там находились наши пленные. И вот иногда дашь пленному кусок макухи — он тебя во двор и пропустит. А там была у немцев водопроводная колонка. Один раз с соседкой тетей Соней Казарьян пошла туда за водой. Только стали ее набирать, откуда ни возьмись немец с пистолетом. И на нас. Я закричала от испуга, что было сил. Он прострелил нам ведра, а нам казалось, что он целил в нас. Вода из дырок в разные стороны. А тетку Соню он плеткой огрел. Так она неделю со двора не выходила. И я тоже боялась. Потом долго на базаре водой торговала, чтобы ведро купить, — без него жить нельзя было.


А. КАРАПЕТЯН. После крупных расстрелов немцы на улицах уже никого не убивали. Старосты составили списки по своим кварталам: кто у них живет из руководителей предприятий, коммунистов. Немцы их пока не трогали. Вот в одном таком списке, как узнали позже, была и моя мать, кандидат в члены партии, активистка. Людей выдавали со стороны работы, соседи, система эта по-немецки работала четко. А за несколько дней до ухода из города немцы собрали всех этих людей по спискам. Черную работу делали полицаи. Всех арестованных свезли в тюрьму на Богатяновку. Там было расстреляно около 1500 человек. Мы бегали туда смотреть. Стоял морозец, и кровь буквально парила. Все камеры были забиты трупами. Идешь, а кровь в коридорах чвакает.

Человек ко всему привыкает: к трупам, к крови. И жалости люди не проявляли. На базаре одному мужику прострелили живот. Два дня он крутился между лавками, кричал: «Помогите, спасите!». Ну, хоть бы кто-нибудь к нему подошел. Ползал, ползал пока не умер там.

Война вообще губительно действует на психику многих людей. А жизнь в оккупации калечит человека.

Мама моя уцелела, можно сказать, случайно. Немцы спешили и не всех по своим спискам успели собрать. Потом мы узнали, кто ее выдал: заврайоно, где мама состояла на учете. Она выдавала всех коммунистов и кандидатов в члены ВКП(б).

Маму потом приглашали для опознания людей из своего района. Но ее потом посадили. Сказали ты коммунистка, должна была заниматься подрывной работой в тылу немцев.

Владислав Смирнов - "Ростов под тенью свастики". Отрывки из книги. Часть 5.

14 февраля 1943 года - День окончательного освобождения Ростова-на-Дону от фашистов.Владислав Смирнов - "Ростов под тенью свастики". Отрывки из книги.


Общий вид двора тюрьмы гестапо в Ростове-на-Дону. Жители освобожденного города опознают родственников, убитых немецкими оккупантами. 1943 год.



М. ВДОВИН. В конце января 43-го года ночью наш бомбардировщик сбросил бомбы на Театральную площадь. Пострадало здание управления железной дороги. Горел театр имени Горького. Пожар был очень сильный. Позже я узнал такую историю. На одного из немецких солдат горящий театр оказал очень сильное впечатление. Этот солдат попал в плен, после окончания войны вернулся в Германию, стал художником. И написал картину «Пожар театра». В 70-е годы он приезжал в Ростов и привез ее в наш город. Подарил Театральному обществу. Она хранится в краеведческом музее.

Е. МЕДВЕДЕВА. Мы жили в большом доме на Садовой, что рядом с университетом. У нас была отличная трехкомнатная квартира. Муж, Матвей Данилович, работал директором Ростовского Стройбанка. Дружил с Орджоникидзе, Ворошиловым. Мне сам Серго ручки целовал. Должность мужа соответствовала генеральскому чину. Его взяли в 37-м. Орджоникидзе тогда уже не было в живых, и я написала Ворошилову, но он не ответил. Перед войной мужа отпустили, и он ушел на фронт рядовым. Был ранен, пришел на костылях, но так как он был репрессирован раньше, несмотря на эту рану, его снова забрали, и он пропал без вести. Дочь после окончания 10-го класса в 41-м пошла санитаркой на фронт, сын, — офицер — тоже был в армии. Так я осталась одна…

В мою квартиру № 21 на четвертом этаже поселили солдат. Они меня не трогали, но и ни разу не дали что-нибудь поесть. У нас была огромная двухметровая ванна. Так вот они ее использовали как туалет. Было очень холодно и дерьмо замерзало. И они меня заставляли ее чистить, Но не это было самое страшное. Человек ко всему привыкает, и это я воспринимала как норму. Для меня смыслом жизни было ожидание своих детей. Я так ждала их стука в дверь! Дождаться свободы и детей! Вот что меня поддерживало. Боялась одного — упасть на улице от голода. Умру на улице, а дети придут и не найдут моих следов. Лучше уж, замерзнуть у себя дома. Обстрелов, бомбежек я не так боялась. И мне повезло. Сын был в составе частей, освобождавших Ростов. И дочь вскоре приехала. Когда они меня увидели, то едва узнали. Мне не было страшно, страшно было им. Сын меня тогда сфотографировал. Одна кожа да кости — возраст нельзя было определить. Как в Освенциме. Да Ростов при немцах и напоминал огромный концлагерь. Тот, кто не сотрудничал с немцами, жил ужасно. Вся Садовая была разрушена. Универмаг уцелевший да наш дом — как два зуба на пустой челюсти.

Мы, конечно, слышали о расстрелах, но не знали всей картины. А когда нам рассказывали о них после освобождения города, мы были поражены. Но острой ненависти к немцам все равно не было. И на пленных, которых мы видели, это никак не отражалось. Они были для нас несчастными людьми и никак не ассоциировались с теми, кто разрушил город и истязал его жителей, они были для нас как бы другими людьми. Конвоиры не запрещали давать им какие-то крохи, которые приносили ростовчане своим вчерашним поработителям.

[Spoiler (click to open)]

В. КОТЛЯРОВА. Когда наши вошли, мы свободно, без опаски бегали по улицам. На заборах, столбах много было расклеено портретов Гитлера. Мы выкалывали ему глаза, а потом срывали эту вонючую харю.


А. КАРАПЕТЯН. Наши вошли в город с боями. Смотрю, по-над стенками пригибаются, бегут вдоль заборов. Немцы кое-где прятались, отстреливались. Наши поражали эту точку — и дальше.

Мы потом бегали, искали живых среди упавших, мороз-то ведь был большой. Собирали трупы убитых солдат и на улицах города, и за Доном. Солдаты лежали замерзшие в разных позах. Они уже были одеты хорошо, в валенках, тулупах. Мы громоздили их на санки перевязывали веревками и таскали в парк имени Фрунзе, складывали штабелями. Там ведь две братские могилы: одна 41-го года, другая — 43-го. Там, наверное, похоронены тысячи трупов. Хоронили убитых и в Кировском сквере. Помню, лежали две женщины-санитарки. Одной пуля разорвала горло, другой осколок снаряда разворотил всю грудь. Рубашка, гимнастерка, тело — все вывернуто. Собаки облизывали кровь, грызли мясо и страшно выли. Эти картины стоят перед глазами до сих пор.


М. ВДОВИН. Было еще два массированных налета немецкой авиации уже после освобождения города советскими войсками, 21 и 22 марта 1943 года. 21 марта налет начался где-то около четырех часов дня и продолжался около трех часов, а 22 марта самолеты прилетели в 11 часов дня и бомбили тоже несколько часов. Но что было для ростовчан удивительно — это мины-сюрпризы. Они принесли много жертв. Самолеты высыпали в этот раз очень много мелких бомб и мины-сюрпризы в виде авторучек, карандашей, карманных фонариков, разных шкатулок, детских игрушек, зажигалок… Достаточно было эту вещицу поднять — раздавался взрыв. Жертв после этих двух бомбежек было очень много. Осталось-много калек. Когда начались занятия в школах, в каждом классе было по 3–4 ученика — у того кисть оторвана, у того глаз выбит. После этого были еще одиночные бомбежки, но массированных налетов уже не было.

Как позже мы узнали: в Ростове из 47 тысяч домов было разрушено около 18 тысяч, то есть третья часть.


Л. ВВЕДЕНСКАЯ. Я вернулась в Ростов из эвакуации в марте 43-го года. И пришла в ужас. Когда я впервые перед войной попала сюда, влюбилась в этот прекрасный южный город. А сейчас он выглядел страшно. Весь центр был разрушен. Стояли коробки домов, зияли пустые окна. Люди рассказывали, в каких невыносимых условиях они жили. Но были и комические случаи. Одна женщина, она была музыкантом, говорила мне: у нее на постое расположились немцы и часто просили сыграть им что-нибудь и спеть. А по-русски они ничего не понимали. И она под веселую мелодию распевала им: «Как я вас всех ненавижу! Чтобы вы все подохли!» Они хлопали, благодарили. И она была рада, что хоть чем-то могла себя поддержать.


Ю. ТУРБИНА. После освобождения Ростова мы с подружкой Зоей Тимофеевой работали в эвакогоспитале на 6-й линии. Он и ныне госпиталь инвалидов войны. Весь вестибюль был забит ранеными, была очередь. Лежали раненые на соломе, больше там постелить нечего было. Перевязочного материала не хватало. Мы после своей смены забирали бинты домой, они были вшивые, мы их отваривали, скатывали. Работали тогда, не покладая рук и не считаясь ни с чем.

Мы досыта на себе испытали вся тяготы оккупации, потому, когда пришла Красная Армия, наша власть, у людей был подъем. Мы работали на восстановлении родного города и восстановили его в кратчайшие сроки. Хотя зарплату мы получали очень мизерную — 450–600 рублей. Первое время никаких магазинов не было. Были карточки: на хлеб, подсолнечное масло, макаронные изделия, крупы, сахар, если его не хватало, давали какие-то кондитерские изделия: пряники, печенье или конфеты. Но все продукты были лимитированы. Естественно, их не хватало, фронт-то ведь был недалеко. Я получала продукты на Кировском, там, где сейчас магазин овощной угловой. Все были прикреплены по районам. Я знала, если мы хлеб получим по карточкам, чтобы выжить, его нужно было обменять. Я продавала хлебный паек, покупала кукурузную или пшеничную муку и варила для того, чтобы еды было побольше. У меня еще был маленький братик, на 10 лет младше меня. Было много рыбы, ее глушили в Дону, но не было соли. Это был страшный дефицит — она стоила 40 рублей стакан на рынке.


14 февраля 1943 года - День окончательного освобождения Ростова-на-Дону от фашистов.Владислав Смирнов - "Ростов под тенью свастики". Отрывки из книги.


В. ТУРБИН. А у нас была до войны трехкомнатная квартира, а жили там мать и сестра. И чтобы не жить с немцами, они спустились этажом ниже и подселились в двухкомнатную, там оставалась тоже женщина с дочерью. Они мне рассказывали, что немцы были разные. Много было сволочей. Когда немцы только захватили город, отношение было очень паршивое. Но после Сталинграда оно резко поменялось. Было много предательства. Был приказ немецкого командования, чтобы казаки прошли регистрацию. Им было разрешено носить оружие, шашки, свою форму. Они становились на довольствие, начали получать пайки. На Миусе мы уже сталкивались с казачьими частями, которые сформировал в Ростове атаман Краснов.

Те, кто недолюбливал Советскую власть, больше всего и причиняли зла. Ведь немцы не знали, кто коммунист, кто активист, кто какую должность занимал. А предавала активистов наша сволочь. Я никогда не мог даже подумать: напротив нашей квартиры жил некий Панов, сам он инженер, строитель. И только немцы вошли, он тут же побежал регистрироваться, что он казак.


Ш. ЧАГАЕВ. В двадцатых числах февраля, когда наши были уже в городе, немецкий транспортный самолет летел над окраиной города. Наши истребители наскочили на него и расстреляли за какие-то считанные минуты. Он задымился и без всякого пикирования, плашмя упал в районе ботсада, это место сейчас застроено. Он погорел-погорел, потом погас. Все ребята, сколько нас было на улице, собрались ватагой и пошли туда. Сняли пулемет. Пилотов не было, они выпрыгнули. Наверное, их наши взяли, так как им деваться некуда было. Там, в основном, находились продукты: консервы, шоколад… Все это растащили. И еще долгое время жители вырезали куски алюминия, закрывали ими сараи, крыши починяли. У одного старика на крыше был алюминиевый, лист со свастикой.


Д. ПИВОВАРОВА. Когда наши освободили город, мы, дети, ходили в военный госпиталь. Читали стихи, пели песни. Помню как окрашивались добротой глаза раненых — они ведь вспоминали свой родной дом, своих детей. Нам давали за эти выступления по кусочку хлеба.

В Александровской балке в земле кто-то нашел мерзлую картошку и капусту. Мы там копались. По карточкам давали черную мучку, она хрустела на зубах, но нам казалась необыкновенно вкусной, лакомством была и макуха — жмых от подсолнечных семян. Немцы называли ее «сталинским шоколадом».

Мать после освобождения Ростова пошла на железнодорожный вокзал, устраиваться на работу. Ей отказали: «Ты была в оккупации». Куда идти? Чем кормиться? Раз зашла в госпиталь. В одной из комнат шла операция. Заглянула туда. Раненому отрезали ногу. Хирург увидел ее: «Держи жгут». Она натянула его, держит. Оглянулась, хирург режет мясо, дошел до кости. У нее все помутилось в глазах. И выпустила жгут. Кровь — фонтаном. Хирург: «Иди отсюда». А потом все-таки взяли — не хватало санитарок. Кормили тем, что оставалось от еды раненых.


Е. КРАСИЛЬНИКОВА. Позже, после окончания войны, стали в Ростов возвращаться те, кто был угнан в Германию, куда чуть и я не «загремела». Что они там делали, никто не знал. Но общественное мнение было таким: официальные власти всячески унижали этих людей, как будто они сами, по своей воле туда уехали. Их нигде не брали на работу. Находились и такие, кто показывал на них пальцем с осуждением. А в чем виноваты были эти люди? Ведь за укрывательство от работ в Германии грозил расстрел. Сколько они там настрадались, и здесь их за нормальных людей не считали.


Ш. ЧАГАЕВ. В начале февраля в Ростове участились налеты нашей авиации со стороны Батайска, со стороны юго-востока — это наступали наши. В это время немцы из разных потрепанных подразделений стали создавать отряды прикрытия. Они в это время отступали через Ростов с юга. Нас уже на улицы не стали пускать. Я обычно ходил со своей тачкой то за угольком, то за дровами — что попадет. Немцы начали готовить оборону в районе железнодорожного вокзала. И скоро мы стали слышать автоматные очереди, как будто шли уличные бои. А это наши захватили вокзал. Мы позже узнали, что это был батальон Мадояна, прорвавшийся в Ростов по льду. Мы один раз попытались спуститься к Темернику, там есть такая фабрика кожгалантерейная, нас обстреляли. Мы сразу убежали. И только когда утихли бои, а утихли они в ночь с 13-го на 14-е, мы целой ватагой ребят с разных улиц пошли на вокзал. Что там творилось! Кругом лежали трупы немцев. Наших было очень мало, в основном — немцы. Ведь наши засели в домах, а наступающим немцам укрываться особенно негде было. Они прятались и двигались между вагонами. Видимо, там прошли еще и наши кавалеристы, некоторые были порублены. Кто без руки, кто без головы, или вообще перерубленный пополам немец. Среди убитых были и танкисты, и даже летчики. Танкисты были в своих черных комбинезонах и шлемах, видел я одного громадного летчика, он был раздет до пояса, в одном кителе.


М. ВДОВИН. Нашего убитого солдата в шинели я увидел еще 9-го или 10-го февраля в конце Гвардейской площади, на углу Красноармейской улицы и улицы Сиверса. Очевидно, это был один из разведчиков из группы Мадояна. В это время его батальон оборонял железнодорожный вокзал. Немцы свободно еще ходили по городу, но уже готовились к эвакуации, взрывали и поджигали предприятия, административные здания.

Вот характерный пример немецкой пунктуальности. В ночь с 13 на 14 февраля раздался ужасной силы взрыв. Буквально во всех домах повылетали стекла, кое-где, как говорили, и двери. Это немцы взорвали все мосты, путепровод, где «десятка» трамвай ходит, путепровод перед пригородным вокзалом, на Каменке мост, станцию Ростов-гора, там до утра пожар был. И тишина. Утром выходим — наши! Чувство трудно описать. Радость необыкновенная! И удивление — глаза на лоб повылазили. Едут на санях, а сани тянут… верблюды. Армия из астраханских степей в Ростов вступала на верблюдах. Ну, конечно, встречи, слезы. А уже со второй половины дня через Ростов пошли машины: «зисы», «газики».


В. ТУРБИН. Мы вошли в станицу Ольгинскую, это было 13 февраля. Сходу нам форсировать Дон не удалось, а на рассвете подтянулась артиллерия: «катюши». И после артиллерийского удара мы по льду перешли Дон. Впереди был Аксай, тут немцы уже особого сопротивления не оказывали. Они отходили, а их мелкие группы, которые оставались, приходилось уничтожать. Мы вышли на поселок 2-й; Орджоникидзе. У меня был хороший приятель, с которым мы учились в школе на Сельмаше, Володя Редникин, я забежал к его родителям, так как находились мы недалеко от его дома. Родители его мне рассказали, что Володю немцы арестовали. Еще в 41-м году был убит их офицер недалеко от улицы, где они жили. И когда немцы вторично захватили город, они не забыли этого и взяли заложников. Это лишний раз подтверждает: они не считались с тем, кто прав, кто виноват, брали всех подряд. Им важно было убивать людей, а остальных запугивать. И вот Володя был расстрелян вместе с другими заложниками, и родители нашли его в Богатянавской тюрьме.

Я попросил свое командование разрешения забежать домой. А одежда была какая: маскхалат, валенки… А 14 февраля была необыкновенная погода. Перед этим выпал снег и наступила оттепель. Вода ручьями текла. И вот я по воде — в валенках. Их достоинство, между прочим, в том, что вода из них быстро вытекает. Подхожу к своему дому, вижу — стоит мама, Федосья Андреевна, и сестра Надя — они оставались в городе. Отец, а он — непризывного возраста, был мобилизован и находился в районе Мурманска, обслуживал прожектора в войсках ПВО. Он был электриком. Я подхожу буквально вплотную к матери, она на меня смотрит и не узнает. Первой узнала меня сестра: «Веня!» Всех ростовчан поразило, что с нами практически никакой не было техники. Все было довольно примитивно. А почему? Когда мы подошли к Ольгинской, у нас было много танков, но они не могли переправиться по льду и пошли дальше, севернее. Вошла же в Ростов в основном пехота, артиллерия на конной тяге.

Радость людей была неописуемая. Но они были одновременно и растеряны, они видели немецкую технику, а тут пришли солдаты с винтовками да автоматами. У них была вначале неуверенность, что это реальная победа, что это не какой-то налет наших частей, а что они вошли навсегда. Даже мама меня об этом спрашивала.

Я тогда собственно даже домой не зашел, время было весьма ограничено. Пошел догонять своих. Мы шли через Чкаловский поселок, через Северный на Большие Салы.

Со своими родными я увиделся еще раз. Под Большими Салами был бой. У меня почему-то начала чернеть рука, температура поднялась, а медсанбат наш отстал, он находился в Ростове на 2-м Орджоникидзе. Мне помощь на месте не могли оказать, пришлось возвращаться сюда. Пришел я ночью. Куда идти? Конечно, домой. Стучу в дверь: «Пустите, — говорю, — солдата переночевать». А мама отвечает. «Извините, приказ коменданта ни в коем случае без разрешения никого не селить». Я: «Так что же мне, на улице ночевать, зима все же». Оказывается, мама не узнала меня по голосу. Я несколько раз повторил свою просьбу, но не называл себя А потом говорю: «Ну, что, мам, неужели ты и сына не пустишь?». Тогда она почувствовала мои интонации в голосе, дверь моментально раскрылась. Так что я где-то с неделю прожил дома, меня прооперировали, подлечили. И я свою часть догонял уже на Миусе.

Окружение под Сталинградом и разгром произвели на немцев ошеломляющее впечатление. Они после этого очень боялись окружения. Поэтому они оставили в Ростове отряды прикрытия, а войска уходили на запад, так как немцы боялись обхода с севера.

Победа под Сталинградом, наоборот, колоссально подняла моральный дух нашей армии. Но я до сего времени не могу как следует осмыслить, что, невзирая на поражения в 41-м году, труднейшие бои, отступление, наше плохое вооружение: винтовка, пара гранат да бутылки с зажигательной смесью — уверенность в окончательной победе никогда не покидала нас. Прошло столько времени, я пытаюсь это все проанализировать: в чем же дело, то ли в нас настолько вселила эту веру та власть, что мы ее не теряли. А после Сталинграда дело дошло до того, что двигаются наши воинские части в ночное время, горят фары! Словно немцев не существует вообще.

Немцы же, наоборот, никак не могли понять после Сталинграда, что же произошло и почему? Ведь они считали себя непобедимыми.

Ш. ЧАГАЕВ. Когда немцев выбили уже из города, мы обходили район вокзала. И вот около моста, ведущего через железнодорожные пути, я увидел: стоит на коленях бабушка-старушка. Одну ногу она прижала к себе и нагнулась. Стоит — не двигается. Я подошел ближе. Смотрю: возле нее рассыпана крупа какая-то… Ее застала шальная пуля, и она, бедная, видимо, смертельно раненая, опустилась на колени и замерзла. И вот эта бабушка осталась в моей памяти на всю жизнь. Такая худенькая… Глаза у нее остекленели. И во взгляде застыл упрек. Мне она потом еще долго снилась. Много я видел убитых, но эта бабушка потрясла меня…

ФРОНТОВЫЕ КИНООПЕРАТОРЫ РОСТОВСКОЙ КИНОСТУДИИ.

Памятник фронтовым кинооператорам Ростовской киностудии.


Памятник фронтовым кинооператорам Ростовской киностудии.



Асланов Гай Григорьевич .


Асланов Гай Григорьевич (05 (16) июня 1913, село Крым (Ростовская область) — 24 мая 1974, Москва). Член СК СССР с 1957 года.

В 1933 году окончил художественное училище по специальности — оформитель. В 1937 году окончил индустриальный техникум по специальности — электрик (учеба проходила без отрыва от производства).

С мая 1938 — ассистент оператора Ростовской студии кинохроники.

Фронтовой оператор в годы Великой Отечественной войны. Призван в РККА в ноябре 1941 года Кинокомитетом при СНК СССР и ГлавПУРККА. Звание: инженер-капитан.

Снимал бои за Кавказ, Донбасс, сражения на Украине, в Молдавии, Румынии, Венгрии:

с мая 1942 — в киногруппе Закавказского фронта (Черноморская группа войск);
с мая 1943 — в киногруппе Северо-Кавказского фронта;
с мая 1943 — в киногруппе Северо-Кавказского фронта;
сентябрь 1943 — декабрь 1944 — в киногруппе 4-го и 3-го Украинского фронтов;
июль 1943 — январь 1946 — в киногруппе Южной группы войск (Болгария).
В 1946 — 1956 — оператор Ростовской студии кинохроники. С апреля 1957 по май 1974 — оператор Центральной студии документальных фильмов (ЦСДФ).




Бунимович Теодор Захарович.


Бунимович Теодор Захарович (09 (22) июля 1908, Тифлис (ныне Тбилиси, Грузия) — 29 мая 2001. Москва). Лауреат двух Сталинских премий (1942, 1943). Заслуженный деятель искусств РСФСР (1987). Член ВКП(б) с 1943 года. Член СК СССР с 1957 года.

В 1928 — окончил Государственный кинофототехникум (ГТК) в Ленинграде, работал оператором студии «Культкино».
В 1928 — 1930 годах работал фоторепортером журналов «Огонек», «Прожектор», «СССР на стройке».
Одновременно снимал фильмы как оператор на Ленинградских кинофабриках «Совкино» и «Трудкино».
В 1930 — 1937 — оператор Ростовской кинофабрики «Союзкино» Ростовской-на-Дону студии кинохроники.
В 1937 — 1941 — оператор Московской студии кинохроники Центральной студии кинохроники.

Бунимович Теодор Захарович.


Фронтовой кинооператор в годы Великой Отечественной войны.

С сентября 1941 — в киногруппе Западного фронта.
В 1942 — 1943 — в киногруппе Воронежского фронта.
С апреля 1943 — в Центральной оперативной киногруппе.
С июля 1943 — в киногруппе 1-го Украинского фронта, в авиационно-десантных частях.
Является одним из кинооператоров документального фильма «Разгром немецких войск под Москвой» (1942; режиссеры: Леонид Варламов, Илья Копалин), удостоенного премии «Оскар» Американской киноакадемии.

Снимал оба исторических парада на Красной площади (7 ноября 1941 года и Парад Победы 1945 года), принимал участие в съемках фильмов «День войны», «Крылья Родины», «Освобождение Белоруссии», «Освобожденная Чехословакия» и др.

[Spoiler (click to open)]


Кутуб-заде Кенан Абдуреимович.

Кутуб-заде Кенан Абдуреимович (13 августа 1906, Константинополь — 22 февраля 1981, Ростов-на-Дону). Член ВКП(б) с 1939 года. Член СК СССР с 1959 года. За проявленное мужество и храбрость был награжден орденом Отечественной войны II степени и орденом Красной Звезды. За многолетний труд награждён орденом «Знак Почета».

В ноябре 1906 года семья из Константинополя вернулась в Крым и поселилась в Бахчисарае.
В 1925 году окончил отделение полиграфии Бахчисарайского художественно-промышленного техникума. Специальность — техник-полиграфист.
В 1925 — 1927 гг. — помощник оператора, в 1927 — 1929 г. — оператор Ялтинской киностудии ВУФКУ.
В 1933 — 1934 г. — помощник, ассистент оператора, в 1935 г. — оператор кинофабрики «Востоккино», «Востокфильм».
С 1935 — оператор киностудии «Мостехфильм».
С февраля 1936 — на Казанской студии кинохроники.
С июля 1937 — кинооператор Московской (затем Центральной) студии кинохроники (с 1944 — ЦСДФ).

Кутуб-заде Кенан Абдуреимович.

Фронтовой кинооператор во время Великой Отечественной войны. На фронте с 1942 года — кинооператор Политуправления 1-го Украинского фронта (1 УкрФ). Принимал участие в боевых операциях 1-го УкрФ, в том числе: Букринской, Киевской, Житомирско-Бердичевской, Корсунь-Шевченковской наступательных операциях, разгроме немецких войск в Западной Украине, Польше, Берлинской наступательной операции.

с 12 апреля 1942 г. — оператор киногруппы Калининского фронта
с 01 июля 1943 — 1945 г. — оператор киногруппы 1-го УкрФ (снимал в Освенциме).
Кадры, снятые Кутуб-заде совместно с фронтовыми кинооператорами — М. Ошурковым, Н. Быковым, Павловым и А. Воронцовым вошли в документальный фильм «Освенцим» (1945).
Также киноматериалы, снятые Кутуб-заде, и другими фронтовыми кинооператорами ЦСДФ, легли в основу обвинения нацистским преступникам на Нюрнбергском процессе.
В 1946 — март 1948 — оператор Центральной студии документальных фильмов (ЦСДФ).
В марте 1948 — апреле 1949 г. — оператор Рижской студии художественных и хроникально-документальных фильмов.
В 1949 — 1980 — оператор Ростовской студии кинохроники, одновременно преподавал в кинотехникуме фотографию и киносъемку.



Мазрухо Леон Борисович.


Мазрухо Леон Борисович (03 (16) июля 1908, Феодосия — 24 декабря 1979, Ростов-на-Дону). Лауреат Сталинской (Государственной) премии (1946). Заслуженный деятель искусств РСФСР (1969). Заслуженный деятель искусств Белорусской ССР. Беспартийный. Член СК СССР с 1957 года. Член Союза журналистов СССР.

В 1925 году окончил среднюю школу девятилетку в г. Феодосии. Увлекался фотографией.
В 1926 году как фотограф-любитель вступил в добровольное общество друзей советского кино и фото "ОДСКФ". Был избран ответственным секретарем Крымской областной организации ОДСКФ.
В 1927 году окончил годичные курсы кинооператоров при ОДСКФ в Симферополе; работал специальным корреспондентом Всеукраинского киножурнала «Кінотиждень» ("Кинонеделя"), выпускаемого в Киеве.
В 1929 году был приглашен кинокорреспондентом «Союзкиножурнала» (выходил в Москве).
В 1931 году был зачислен штатным оператором кинохроники Ялтинской кинофабрики «Востокфильма», затем переведен в АО «Востоккино» в Москву.
В 1932 году приказом кинокомитета («Союзкино») направлен на постоянную работу в качестве кинооператора в г. Ростов-на-Дону на Ростовскую кинофабрику «Союзкинохроники» (Ростовская студия кинохроники).

Мазрухо Леон Борисович.


Фронтовой кинооператор во время Великой Отечественной войны. В РККА с 1941 года. Призван ГЛАВПУРККА (по спецмобилизации) — военный кинооператор Центральной студии кинохроники. Звание: интендант 2 ранга.

С декабря 1941 до июля 1943 — оператор Южного, Закавказского, Северо-Кавказского фронтов;
С января 1944 на Ростовской студии кинохроники;
С июля 1944 в киногруппе ВВС 1-го Белорусского фронта.
Из-за болезни был отозван в тыл и вернулся на фронт в июле 1944 г. Занял ведущее место в киногруппе Военно-воздушных сил. Одним из первых в стране освоил воздушную съемку, совершил 48 боевых вылетов, во время которых отснял километры пленки. В служебных характеристиках отмечались смелость и высокое профессиональное мастерство. Его съемки вошли в фильмы «Хелм – Люблин», «На подступах к Варшаве», «От Вислы до Одера».
Осенью 1945 года, после демобилизации, вернулся работать на Ростовскую студию кинохроники.
С 21 сентября 1945 до 24 декабря 1979 — оператор, режиссер Ростовской студии кинохроники.

Снял более 40 короткометражных и полнометражных фильмов.



Маневич Борис Исаакович.


Маневич Борис Исаакович (18 апреля (01 мая) 1910, Ставрополь — 08 января 1992, Ростов-на-Дону) — оператор документального и научно-популярного кино. Заслуженный деятель искусств РСФСР. Член ВКП(б) — КПСС с 1948 года. Член Союза кинематографистов СССР (Ростовское отделение) с 1958 года.

Во время Первой мировой войны семья Маневича переехала в Таганрог, а затем в Ростов-на-Дону.
В 1920 — 1928 учился в Ростовской-на-Дону средней школе им. А.В. Луначарского.

В 1925 году поступил учеником на электростанцию кинотеатра «Солейль».
В 1929 году учился на рабфаке на киномеханика. Организовал и возглавил фотокружок.

С 1930 — помощник оператора, с 1933 по 1937 — оператор Ростовской кинофабрики «Союзкино» Ростовской студии кинохроники.
С 1937 — на Алма-Атинской студии кинохроники.

В музее кино хранится письмо (2 рукописных листа) от 27 сентября 1940 года на имя заместителя начальника Главного управления по производству хроникально-документальных фильмов Комитета по делам кинематографии Романа Григорьевича Кацмана от Маневич Павлины (жены кинооператора Бориса Исааковича Маневича) с просьбой оставить мужа работать в Алма-Ате и не переводить на очередной корреспондентский пункт.

С июля 1942 — оператор киногруппы Северного флота;
С декабря 1944 по апрель 1945 — оператор киногруппы 2-го Белорусского фронта.

Маневич Борис Исаакович.


«Проявил себя смелым оператором, спокойно работающим в опасной обстановке. У меня вызывает опасение, что проведенные им съемки будут заниженного качества и неинтересны, т. Маневич как-то слишком безразлично смотрит на происходящие события с точки зрения возможности их фиксации. Он как-то плохо видит материал для съемок в окружающих событиях. Мои опасения сводятся к тому, что за его инертностью скрывается творческая слабость оператора. Не видя его съемок мне трудно делать решительные выводы, но такое впечатление сложилось после бесед с ним и с работавшими с ним в паре операторами. Сейчас Маневич остался без аппарата из-за пожара, при котором погибла камера. А сам он получил серьезные ожоги и после выхода из госпиталя будет направлен в Москву.

20 марта 1945 г. Начальник киногруппы Трояновский».


В 1945 — 1956 — на Алма-Атинской студии документальных фильмов, работал также на Северно-Кавказской студии кинохроники и Новосибирской студии кинохроники.

Необоснованно репрессирован. Приговорен Верховным судом Северо-Асетинской АССР 08 февраля 1952 г. к 10 годам ИТЛ. Реабилитирован в 1957 году.

В 1956 — 1980 — на Ростовской студии кинохроники.

Режиссер-оператор 25-ти научно-популярных фильмов.

Организатор, первый уполномоченный и секретарь правления Ростовской организации Союза кинематографистов СССР. Один из организаторов ростовского отделения кинопропаганды и наставник детских кинолюбителей.




ПЕТРОВ, Виктор Александрович (1897, Пермь — не ранее 1959).
В кино с 1928 года. В 1928 году прошел специальные операторские курсы под руководством Николая Константинова. С 1928 г. оператор лаборатории А/о "Киносибирь", с 1932 — Восточно-Сибирское отделение "Союзкинохроники" (Иркутск). С 1935 — оператор Тульского корпункта Ростовской студии кинохроники.
Фронтовой кинооператор в годы Великой Отечественной войны.
С декабря 1941 — оператор киногруппы Юго-Западного, с сентября 1942 — Закавказского фронта, в июле 1943 — феврале 1945 — оператор киногрупп Северо-Кавказского, 3-го и 4-го Украинского фронтов.
В 1945 — 1959 — оператор Тульского корпункта Ростовской студии кинохроники.
Награжден орденами "Знак Почета" (1936) и Красной Звезды и медалями.

1927 — к/ж «Северный Кавказ»; 1938 — «По пути Серго Орджоникидзе»; 1955 — «В передовом колхозе».

Также снял фильмы: «Кубанская столица»; «Долина нарзана»; «Вокруг Кавказского хребта»; «Советский Дагестан»; «В Сальских степях»; «Город–курорт»; «Сельская Спартакиада» ; «Штурм преград»; «Скоростное строительство в колхозе»; «В районном центре»; «На мирной земле».

Снял 1350 сюжетов для кинопериодики.



Пойченко Михаил Иванович.


Пойченко Михаил Иванович (19 октября (01 ноября) 1909, с. Фурмановка (ныне Кировоградская область, Украина) — 16 июня 1992, Киев (ныне Украина). Оператор документального кино. Заслуженный деятель искусств УССР (1988). Член Союза кинематографистов СССР (с 1962 года) и Союза кинематографистов Украинской ССР.

В 1930 году окончил 2 курса заочного отделения Киевского рабфака.
В 1929 — 1933 — учился на заочном отделении операторского факультета ГТК — ГИКа.
С июня 1936 по 1940 — ассистент оператор, с 1941 — оператор Краснодарского корпункта Ростовской студии кинохроники.

Фронтовой кинооператор в годы Великой Отечественной войны.

С осени 1941 — оператор киногруппы Южного фронта;
С сентября 1942 — оператор киногруппы Северо-Кавказского фронта;
С 1944 — оператор киногруппы 2-го Белорусского, 2-го Украинского фронтов.


«Тов. Пойченко является талантливым военным корреспондентом кинохроники. Участвовал в съемке ряда важнейших операций на Черноморском побережье и в Крыму.

Дважды снимал крупные десантные операции: в мае 1943 года работал у Новороссийска, в январе 1944 года сопутствовал первым десантным группам, высадившимся на Керченском полуострове. Каждый раз давал материал высокого качества, представляющий большую документальную ценность.

Во время штурма Новороссийска снимал действия десантных групп, осуществлявших захват порта со стороны бухты.

В 1944 году является активным участником съемок освобождения Крыма.

Снимал в боевых порядках частей Особой Приморской армии, в бригадах морской пехоты и в войсках 4-го Украинского фронта.

Снял ряд интересных эпизодов во время боев на подступах к Севастополю. Среди [съемок] выделяются: кадры танковой атаки, снятой из окопа на переднем крае, и кадры наступления боевых порядков пехоты, на которых видна артиллерия, бьющая прямой наводкой по немцам.

Кадры тов. Пойченко широко использовались при монтаже СКЖ и фильма "Освобождение Крыма".

Тов. Пойченко заслуживает представления к правительственной награде.

Зам. директора Центральной ордена Красного Знамени студии документальных фильмов Л. Сааков».


Съемки Михаила Пойченко вошли в документальные фильмы «Комсомольцы», «Битва за Севастополь», «Победа на Правобережной Украине», «Освобожденная Чехословакия».

Награжден двумя орденами Отечественной войны II степени (1945, 1985), орденами «Знак Почета» (1971) и Трудового Красного Знамени (1981), а также медалями.

В 1945 — 1950 — оператор Литовской студии кинохроники.
В 1950 — 1957 — оператор Ростовской студии кинохроники.
В 1957 — 1986 — оператор Львовского корпункта «Укркинохроники».

В 1965 году был награжден 1-й премией ВКФ за документальный фильм «Корабли не умирают».



Смолка Александр Ильич.


Смолка Александр Ильич (13 (26) декабря 1909, Екатеринодар (ныне Краснодар) — 09 октября 1982, Ростов-на-Дону) — кинооператор документального и научно-популярного кино. Член СК СССР с 1959 года.

В 1928 — 1930 — осветитель на кинофабрике «Белгоскино».
Кинооператор Ростовской студии кинохроники (Краснодарский корпункт).
В 1935 году окончил операторский факультет Ленинградский институт киноинженеров (ЛИКИ).

С мая 1935 по 1941 — работал на «Ленфильме».

Фронтовой кинооператор во время Великой Отечественной войны. На фронте с 1941 года. Военный кинооператор Ленинградской студии кинохроники.

С 15 января 1942 по 1945 — оператор киногруппы Черноморского флота (откомандирован от Центральной студии кинохроники).
Вел съемки военных действий в Крыму, на Кавказе, Белоруссии, Германии. Снятые им сюжеты и материалы вошли в выпуски СКЖ, в фильмы «Фронтовые подруги», «Черноморцы», «Битва за Кавказ», «Битва за Севастополь», «Народные мстители», «Освобождение Румынии», «Освобождение Болгарии», «Победа на Юге».

В 1945 — 1946 — оператор Центральной студии документальных фильмов.

С 1947 по 1960 — оператор Краснодарского корпункта Ростовской студии кинохроники.

Награжден орденом Красного Знамени и медалями.




Давид Григорьевич Шоломович.


Давид Григорьевич Шоломович (11 сентября 1914, Самара — 27 августа 1965, Москва). Лауреат Сталинской (Государственной) премии (1942). Награжден орденами: орден Красной Звезды (1943), орден Красного Знамени (1945), два ордена Отечественной войны II степени (оба 1945 года). Член ВКП(б) с 1941 года. Член Союза журналистов СССР, член СК СССР.

В 1932 году окончил Самарский теплотехникум.
В 1932 — 1935 годах работал фотокорреспондентом краевой газеты «Волжская Коммуна».
В 1939 году окончил операторский факультет ВГИКа.
С февраля 1942 — оператор Ростовской студии кинохроники.

Фронтовой кинооператор в годы Великой Отечественной войны. В РККА с 1941 года. Призван ГлавПУРККА как кинокорреспондент. Звания: военинженер 2 ранга, инженер-майор.

С января 1942 года по сентябрь 1945 года — военный кинооператор Центральной студии кинохроники (с 1944 — ЦСДФ).

С декабря 1941 — оператор киногруппы Южного, Юго-Западного фронтов;
С сентября 1942 — оператор киногруппы Закавказского фронта;
С июля 1943 по октябрь 1945 — в киногруппах Северо-Кавказского, Черноморского, 2-го Белорусского, 1-го Украинского, 4-го Украинского, 2-го Белорусского фронтов, также снимал в 4-й и 8-й Воздушных армиях.

Давид Шоломович был непосредственным участником 35 боевых вылетов с бомбометаниями, разведкой в различных штурмовых, гвардейских, бомбардировочных авиаполках.

В июне 1943 года группа кинооператора М. Трояновского снимает расследование злодеяний фашистов, процесс, который проходил с 14 по 17 июня над пособниками немцев, и первую публичную смертную казнь восьми изменников Родины. Был снят фильм в 2 частях «Краснодарский процесс» («Приговор народа»; режиссёр: Ирина Сеткина; операторы: А. Левитан, Д. Шоломович, Л. Котляренко, Г. Асланов, С. Стояновский, М. Трояновский; звукооператор: В. Котов).


С октября 1945 года зачислен фотокорреспондентом Советского Информбюро.
С августа 1947 года до мая 1948 — оператор Центральной студии документальных фильмов (ЦСДФ).

Последние годы работал фотокорреспондентом Агентства печати «Новости».

Автор известных художественных фотографий 1940-х - 1960-х годов.

В 1980 году фотодокументы: фотографии и негативы, безвозмездно переданы вдовой и дочерью в Центральный государственный архив кинофотодокументов (ныне РГАКФД).